— Командир, — тихо сказал гидроакустик, и на этот раз в его голосе слышалась не только профессиональная уверенность, но и человеческая дрожь, которую он пытался спрятать. — Я слышу его так, как слышат грозу за горизонтом, это он.
Капитан посмотрел на него внимательно и ответил не как начальник, а как человек, который понимает цену чужой концентрации.
— Ты сделал свою работу, — сказал он. — Теперь сделай ее еще раз, и еще раз, пока мы не будем знать его лучше, чем он знает сам себя.
Старпом, словно чтобы удержать себя от лишних мыслей, спросил уже деловым тоном, обращаясь и к капитану, и к механику.
— Глубину держим прежнюю или уходим ниже под слой?
Механик ответил быстро, потому что для него глубина была не абстракцией, а конкретными цифрами давления на корпус.
— Ниже будет тише по внешнему шуму, но корпус начнет отдавать, и если мы пойдем глубже резко, у нас будут свои звуки. Лучше плавно, метр за метром, без рывков, тогда мы не споем сами себе похоронную песню.
Капитан кивнул и сказал, и в этой фразе было все, что нужно было услышать экипажу.
— Плавно уходим под слой. Держим самый тихий ход. Гидроакустика не отпускаем ни на секунду. Связь готовит окно, но молчит, пока я не скажу. Сегодня ночью мы не будем громкими. Сегодня ночью мы будем точными.
И «Санта Круз» продолжила свой медленный, почти бесшумный ход в темной воде, где каждая мелочь становилась событием, а каждый лишний звук мог стать последним. Где-то впереди, невидимый, но уже услышанный, шел HMS «Illustrious», и океан, равнодушный к флагам и словам, просто переносил звук от одного железа к другому, как переносит слухи от человека к человеку, пока правда не становится неизбежной.
Глава 7
В тот день Лондон был сырой и терпеливо недовольный, как старый дворецкий, которого заставили работать сверхурочно. С набережной Темзы тянуло холодной влагой, желтые фонари расплывались в лужах, и кареты давно уступили место черным такси, но у Уайтхолла все равно сохранялась та же привычка к скрытности, что и во времена, когда империя решала вопросы шепотом. В одном из залов, где толстые ковры глушили шаги, а высокие окна смотрели в сырой туман, собрались люди, привыкшие считать, что море принадлежит им по праву традиции и по счету в банке. Стены украшали карты, на которых линии маршрутов выглядели не как чернила, а как нервные жилы, и на дубовом столе лежали папки с грифами, которые звучали убедительнее любой речи.
Во главе стола сидел адмирал с лицом человека, умеющего сохранять выражение спокойного раздражения даже перед самым неприятным докладом. Его мундир не был театрально украшен, но каждая планка на груди напоминала, что эта страна умеет превращать биографии в аргументы. Справа от него расположился сухощавый чиновник из Министерства обороны, который говорил о цифрах так, словно это были рифы, об которые может разбиться корабль. Чуть в стороне держался представитель разведки, человек, чей голос никогда не повышался и от этого звучал особенно неприятно, потому что он привык сообщать плохие новости так, будто это погодный прогноз. Напротив сидел главный редактор БиБиСи, элегантный и слегка бледный, с тем выражением лица, которое бывает у врача, когда он понимает диагноз раньше пациента. Рядом с ним устроился продюсер, записывающий каждое слово, и офицер по связям с прессой, готовый сгладить углы, но при этом прекрасно знающий, что некоторые углы не сглаживаются, а режут.