— Они начнут выяснять, как это произошло. И будут трясти всех. И если у них есть голова, они не поверят во «влажность» и «помехи».

Измайлов ответил без пафоса, но так, что я понял: генерал уже живет следующим ходом.

— Пусть ищут. На этом поиске они сами себя загонят в тупик. А мы вернемся к лодке, потому что пока мы здесь спасали людей, в океане ничего не остановилось.

Подняв взгляд на карту, где тонкой линией был обозначен вероятный маршрут британской подлодки, почувствовал знакомый азарт и напряжение, только теперь оно было не острым, а вязким.

— Филипп Иванович, после того, что они делали на базе, мне хочется не искать, а давить. И это плохое желание.

Измайлов не стал читать мораль, он просто посмотрел на меня понимающим взглядом.

— Это не желание плохое, это желание человеческое. Плохое будет, если ты начнешь принимать решения исходя из него. И если ты хочешь, чтобы англичанка больше не гадила, тебе придется быть холоднее, чем твой гнев.

Измайлов взял одну из схем, задержал палец на линии шельфа и произнес почти буднично, но от этой будничности у меня внутри стало еще теснее:

— Завтра утром начнем снова. Без спешки, но и не филоня. А с этой минуты отдыхать! Сходи с женой на сальсу. И ей внимание окажешь и голову свою проветришь.

* * *

Совет генерала был принят без улыбки. После Гуантанамо от каждого действия оставался привкус железа, даже от самых простых и мирных: поставить кружку, закрыть дверь, повернуть голову на голос. Измайлов, глядя поверх папки, произнес ровно и без нажима:

— Тебе нужно выдохнуть, Костя. Возьми Инну, сходите в люди, посмотрите на живых, послушайте музыку, развейся.

Хотелось ему возразить, потому что мысль о клубе в такой момент казалась издевкой, но возражение застряло в горле: генерал говорил не о развлечении, а о возвращении в нормальное состояние. Я только кивнул, чувствуя, как внутри все еще шевелится раздражение, смешанное с тоской: душа развеяться хотела, а мозг считал что это пустое еще с Варшавы.

* * *

На мое предложение Инна отреагировала молча, и это молчание было громче любого вопроса. Она не знала деталей, но видела их по моим рукам, по теням под глазами, по паузам, которые появлялись там, где раньше стояли простые слова. Она достала платье, не самое яркое, однако достаточно праздничное, заколола волосы аккуратно, оставив одну прядь у виска, потому что ей хотелось не смотря ни на что выглядеть привлекательно.

— Ты уверен, что тебе надо туда? — спросила она, застегивая серьгу и глядя на меня в зеркало.

— Мне надо, — ответил я, выбирая рубашку и одновременно проверяя, не осталось ли на столе ни какой нибудь бумажки с цифрами и метками, не для чужого глаза.