— Согласен. Но вы не торопите их, майор. Они слишком долго жили в режиме, где каждое слово звучало как угроза их жизни.

Суарес едва заметно усмехнулся и перевел взгляд снова на меня.

Пленников выводили по одному, и каждый раз я ловил на себе взгляд Филиппа Ивановича, короткий, проверяющий, будто генерал спрашивал без слов: «держишься?». Я держался, но внутри у него все время было ощущение, что иду по узкой доске над водой: стоит дать эмоции лишнюю секунду, и рухну вниз. Один из спасенных, высокий украинец, который в коридоре тренировочного сектора ударил надзирателя так, будто ставил печать на чужой судьбе, сидел на стуле и не мог расслабить плечи, потому что организм еще не верил в свою безопасность.

— Ты понимаешь, где ты? — спросил его Суарес, мягко, почти по-дружески.

— Понимаю, — ответил украинец и поднял глаза. — Но тело еще не понимает. Тело все еще ждет дубинку.

Мне пришлось вмешаться, пока разговор не ушел в пустое.

— Дайте ему воды, — сказал он. — И не задавайте пять вопросов подряд. Пусть скажет один раз, но точно.

Суарес кивнул, и это было редким случаем, когда кубинец соглашался не из вежливости, а потому что понимал смысл ему сказанного.

В соседней комнате афганец по прозвищу Шаллак сидел неподвижно, как сухая ветка, и говорил коротко, но каждое его слово было весомым. Он не любил смотреть в глаза, не из страха, а из привычки не давать противнику лишнего повода. Когда Суарес спросил его о распорядке на базе, Шаллак ответил неожиданно ровно:

— У них все по времени. Даже боль.

Измайлов, который до этого молчал, тихо уточнил, и в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике:

— Кто командовал? Голос. Манера.

Шаллак подумал и сказал:

— Один говорил так, будто он в школе учит детей. Другой говорил так, будто он уже устал убивать, но продолжает.

Я заметил, как у Суареса дрогнула щека, и понял, что эти детали для кубинца важнее фамилий: по манере речи и по повадкам он быстрее найдет этих людей.

Позже, когда ночь стала плотнее и в расположении остались только дежурные, я и Измайлов наконец оказались вдвоем в рабочей комнате центра радиоперехвата. На столе лежали схемы, рядом стояли распечатки с сухими метками времени, и я поймал себя на том, что мозг пытается переключиться на привычные мне технические вопросы, потому что техника понятнее людей. Машинально провел пальцем по одной из строк документа и усмехнулся без радости.

И в этот момент ощутил, как усталость на секунду отпускает, потому что появилась задача, где переживания и боль можно заменить точностью действий. Но вместе с этим облегчением пришло и другое чувство: операция с пленниками еще не закончилась, просто перешла в фазу, где опасность становится тише.