Нико поджимает губы.
— Пока нет.
К сожалению, и я тоже.
Вздохнув, снова смотрю на экран компьютера у себя на коленях.
— Отлично.
— Чешется?
Морща нос, я возвращаю свое внимание к брату.
— Что?
— Чешется? — повторяет он, наклоняя голову набок. Его ледяные голубые глаза более пронзительны, чем у остальных наших братьев, как будто они созданы для того, чтобы нервировать так же, как и он сам. — Потребность. Чувствуешь ли ты ее нутром? Хочется ли тебе вырвать ее и утолить?
— Ты под кайфом? — спрашиваю, растерянно моргая. — Предполагается, что я должен знать, что, блять, это значит?
— Хочешь сам убить этих парней. Чувствую, как от тебя исходит это. Ты практически кричишь об этом с крыши. Хочу знать, не зудит ли. Так ли сильно тебя это раздражает, что кажется, будто кожа может слезть, если ее не почесать.
Ошарашенный его нетерпением услышать ответ, я качаю головой.
— Это то, что ты чувствуешь, когда хочешь убивать? Зуд?
Нико пожимает плечами, заинтересованный блеск в его глазах начинает тускнеть.
— Нет. Но мы с тобой разные. Ты не получаешь от этого удовольствие.
— Буду с тобой честен, чувак. Ты никогда в жизни не приводил меня в большее замешательство, — раздраженно фыркаю, выдыхая через нос. — Нет, это не чешется.Болит . Честное слово, чувствую, что горю изнутри. Не потому, что хочу убивать, а потому, что хочу, чтобы они умерли. Я так зол из-за того, что это произошло, и не знаю, что с этим делать, кроме как вот это.
Нико пристально смотрит на меня, обдумывая мой ответ.
— Не люблю убивать так, как ты, это правда, — продолжаю. — Но думаю, что единственный способ избавиться от этой тоски, или боли, или что бы это ни было, – это самому почувствовать, как они умирают. Хочу увидеть, как ты причиняешь им боль, такую сильную, какой никогда не причинял никому другому. Мне не нравится сам процесс, но хочу увидеть, как они страдают так, как, я знаю, ты можешь их заставить. И даже сам хочу помочь.
Я продолжаю представлять, какой на ощупь будет их кровь на моих руках. Будет ли она горячей и густой, какой и должна быть? Или холодной и жидкой из-за отсутствия в них человечности? Смогу ли почувствовать порочность в их ДНК?
Нико молчит, и замечаю, что Ремо перестал печатать на клавиатуре у нас за спиной. Он отвлекся, и я начинаю сомневаться, не произнес ли только что кучу бессмысленных слов.
До тех пор, пока Нико, в конце концов, не заговаривает.
— Такую сильную, какой еще никогда не причинял, да? Это будет непросто. В прошлом я довольно высоко ставил планку перед дядей.
Из моего горла вырывается сдавленный смешок.