— Хочу его увидеть, — призналась я несколько минут назад. — Но не знаю, смогу ли. Что, если у меня начнется приступ? Что, если я сделаю что-то неловкое? Что, если ему здесь не понравится? Что, если он пожалеет, что стал моим другом, потому что я не могу пойти и сделать с ним что-нибудь интересное?
Что, если это… что, если то….
— Смогу ли я справиться? — спросила я, надеясь, что она просто скажет, что да, смогу.
Но даже несмотря на все те слова, которые я наговорила ей, многое осталось невысказанным. Вопросы остались без ответа, потому что у меня не хватило смелости задать их. Не «смогу ли я справиться», а «хочу ли справляться?».
Потому что если смогу спокойно провести время с Маттео, то, возможно, дела у меня идут гораздо лучше, чем я думала. А если у меня все получится намного лучше, то какое может быть оправдание тому, что я не делаю всего остального, чего избегала годами? Какое может быть оправдание тому, что я не общаюсь со старыми друзьями? Какое у меня может быть оправдание тому, что я больше не пытаюсь танцевать?
— Да, — вру, хватая свою бутылку со столика рядом с маленьким диванчиком, на котором всегда сижу, и откручиваю крышку.
Кабинет, в котором я встречаюсь с Тиффани, расположен в тихой части дома. Комната не полностью звукоизолирована, но во время сеанса за дверью играет магнитофон с белым шумом. Это уютная комната, несмотря на то, что она маленькая и без окон. Для нее – удобное кресло, а для меня – диван с двумя подушками. Здесь есть пара растений, книжная полка и терапевтические инструменты, но большинство наших сеансов связаны просто с разговорами.
Краем глаза наблюдаю, как она что-то записывает в блокноте, профессионально водя ручкой по странице. Ее вьющиеся карамельно-каштановые волосы колышутся при этом, почти подпрыгивая, когда Тиффани поднимает на меня взгляд.
— Тебе лучше? — спрашивает она, наблюдая, как я ставлю свою бутылку с водой обратно.
— Нет, — честно признаюсь.
Тиффани была моим психотерапевтом последние два года. Почти целый год после случившегося я отказывалась разговаривать с кем-либо, кроме своих психиатров и врачей по реабилитации. Но когда была готова, папа нашел Тиффани. Она – сорокалетняя психолог, специализирующаяся на подростковых травмах, посттравматическом стрессовом расстройстве и горе. Она была терпелива со мной с самого первого дня, никогда не заставляла говорить о том, к чему я не была готова.
И теперь Тиффани, по сути, знает все.
Сочувственно кивая, она спрашивает.
— Что ты чувствуешь? Я не о возможности его визита, а о том, как ты себя чувствуешь сейчас? Чувствуешь ли ты облегчение, затронув эту тему? Знаю, ты говорила, что еще ни с кем это не обсуждала, и это может пугать. Тебе не стало хуже от того, что ты хоть с кем-то поделилась?