Он не произносит имя Светланы. И я благодарна ему за это.

— Какая-то часть меня сразу поверила. Потому что это объясняло всё. Потому что было похоже на то, чего я ждал.

Я закрываю глаза на секунду. Только на секунду. Потом снова смотрю на него.

— Ты поверил не ей.

Он поднимает взгляд.

— Скорее своему страху.

Павел долго молчит. Потом едва заметно кивает.

— Да.

Я чувствую, как внутри меня что-то меняется. Не исчезает. Не прощается. Не становится проще. Просто меняется. Человек, которого я столько лет представляла одним образом, вдруг становится объёмнее. Сложнее. Живее. И от этого неожиданно труднее злиться.

— Это объясняет, — тихо говорю я.

Он смотрит на меня внимательно. Очень внимательно.

— Но не оправдывает.

— Нет.

— Никогда не оправдает.

— Я знаю.

И в этот момент я верю, что знает. По-настоящему. Лифт звонко сигналит за спиной. Двери открываются. Мы оба оборачиваемся на звук.

Будто кто-то спас нас от необходимости говорить дальше. Я делаю шаг назад. Потом ещё один.

— Я услышала тебя.

Это всё, что получается сказать. Павел медленно кивает.

— Спасибо.

— Не за что.

— Есть за что.

Я уже захожу в лифт. Двери начинают закрываться. Последнее, что успеваю увидеть, — его взгляд. Спокойный. Уставший. И странно открытый. Не просящий. Не ожидающий. Просто честный. Потом двери смыкаются. И я остаюсь одна. С собственными мыслями. С декабрьским вечером за стенами здания. И с папкой, которая за последние десять минут стала намного тяжелее.

На улице уже темно. Декабрь в этом году словно торопится закончить день как можно раньше. Ещё недавно люди выходили с работы при тусклом зимнем солнце, а теперь город встречает их огнями витрин и отражениями фонарей в мокром снегу. Я иду к метро. Не быстро. Мысли мешают идти быстро. Снег тихо поскрипывает под подошвами. Где-то впереди смеётся компания студентов. Кто-то тащит ёлку, завёрнутую в сетку. Из кофейни на углу пахнет корицей и выпечкой. Обычный декабрьский вечер. Только внутри у меня всё совсем не обычно.

Папка. Папка стала тяжёлой настолько, что её уже почти невозможно делать вид, будто её нет. «Потому что ждал, что ты уйдёшь». Я снова слышу его голос. Спокойный. Усталый. Без попытки вызвать жалость. Именно поэтому фраза продолжает крутиться в голове. Мать, которая однажды уехала. Мальчик, оставшийся ждать. Тридцать лет ожидания повторения одной и той же истории.

Я раздражённо выдыхаю. Нет. Нельзя. Нельзя позволять себе слишком быстро сочувствовать. Сочувствие опасно. Оно умеет незаметно превращаться в оправдание. А оправдания здесь нет. Никогда не было. И всё же...