Дом подсовывал воспоминания, как плохой официант блюда, которые я не заказывала.
Я вошла в комнату и заперлась.
Комната почти не изменилась. Обои в мелкую розочку, книжная полка, узкая кровать, покрывало с бабочками. На подушке сидел коричневый медведь с одним глазом и криво пришитым носом.
Мишка.
Конечно, он помнил, как меня зовут. В отличие от всех взрослых в этом доме, которые сегодня называли меня то дочерью, то наследницей, то будущей женой, но ни разу — человеком.
Я села на пол у двери. Потом всё-таки сползла ниже, на ковёр, потому что ноги отказались делать вид, что держат меня из принципа.
Клатч упал рядом. Из него высыпались помада, ключи, телефон и та самая бархатная коробочка.
Коробочка остановилась у ножки кровати.
Я смотрела на неё долго, прежде чем открыть.
Каково было мое разочарование, когда я увидела там сережки, а не кольцо. Теперь хотелось открыть окно и выбросить их.
Но окно было далеко, а я сидела на полу и плакала.
Плакала истерично, навзрыд. Не как взрослая девушка из приличной семьи. Просто плакала, уткнувшись лицом в Мишку, которого взяла с подушки и прижала к груди.
Когда слёзы чуть отпустили, я взяла телефон.
Куча пропущенных Владу. Ни одного от него. Почему-то.
Я набирала снова и снова.
Гудки шли так долго, что я успела возненавидеть и себя, и его, и эту маленькую надежду, которая всё равно поднимала голову после каждого сигнала.
Каждый следующий гудок звучал как маленькая надежда.
"Сейчас ответит."
"Сейчас скажет, что уже едет."
"Сейчас скажет, что отец сошёл с ума и мы обязательно что-нибудь придумаем."
На пятом гудке он наконец-то ответил.
— Малыш?
— Влад, — сказала я второпях, параллельно вытирая слезы на щеке. — Скажи, что отец врёт.
Длинная пауза, которая слишком затянулась.
— Где ты? — сухо спросил он.
— Я дома, у отца.
— Понятно.
Никакого «я сейчас приеду». Никакого «что он сделал». Никакого даже плохого геройства, которое можно было бы потом высмеять.
Ничего такого. Сердце вдруг забилось так быстро, что стало трудно дышать.
— Он сказал, что я должна выйти за Артура, — произнесла я, захлебываясь в слезах. — Через две недели. Не молчи, пожалуйста.
Я сказала это и ждала его реакции, хотя бы наподобие этого:
"Ты с ума сошла? Сейчас я приеду, не плачь."
"Такого не будет никогда, я не отдам тебя ему."
"Мы уедем."
Но Влад только тяжело выдохнул, а потом сказал.
— Агат, слушай…
Я закрыла глаза.
Вот оно. Уже не «малыш». Уже «Агат». Я поняла, сейчас он скажет что-то плохое, возможно даже трусливое.
— Я не полезу в это, я не собираюсь воевать с твоим отцом.