Если бы он начал спорить, я бы нашла, куда ударить. Если бы приказал открыть, я бы не открыла и почувствовала себя сильной. А он просто стоял за дверью и соглашался с тем, что я имею право его ненавидеть.
Невыносимый человек. Я даже села ровнее, как будто меня могли увидеть сквозь дерево, и на секунду — на одну короткую, предательскую секунду — почти произнесла: войдите. Не открыла дверь, не встала, просто подумала, и сама от себя оторопела.
— Уходите, поддерживальщик— сказала я уже тише.
— Нет.
— Почему?
Он не ответил сразу.
— Потому что вы одна.
Я прижала медведя к лицу.
— Благодаря вам, между прочим.
— Да, я осознаю.
За дверью не было шагов. Только тишина.
Я плакала долго. Сначала зло, потом устало, потом уже почти без звука. Артур не говорил. Не просил открыть. Не объяснял, что отец прав. Не обещал, что всё будет хорошо.
Он просто стоял там.
И я ненавидела, что это помогало.
Артур стоял у двери детской и считал дыхание.
Глава 3
Глава 3
Утро началось без моего согласия.
Как, впрочем, и всё остальное в моей жизни за последние сутки.
Я проснулась на полу детской комнаты, щекой на плюшевом медведе. У Мишки на морде осталась чёрная полоса от моей туши. Отлично. Теперь хотя бы кто-то в этом доме выглядел так же достойно, как я.
Шея затекла и болела, пальцы плохо разгибались. Всю ночь я держала медведя за лапу, как будто он мог подтвердить в суде, что вчера отец объявил меня будущей женой Артура Громова, а Влад отказался лезть «в это».
В это.
А часть меня всё ещё ждала, что он перезвонит, объяснит что он сказал мне той ночью.
Та маленькая часть меня, унизительная, не гордая, которая за ночь успела придумать Владу три оправдания: испугался, не понял, был не один. У неё даже хватило наглости прошептать, что, может быть, утром он всё объяснит и станет не храбрым — нет, хотя бы не окончательно чужим.
Я села, прислонилась спиной к кровати и посмотрела на комнату.
Здесь ничего не изменилось. Белый шкаф, старое зеркало в бронзовой раме, полка с книгами, которые я читала в двенадцать. На подоконнике стояла керамическая кошка с отколотым ухом. Мама купила её на ярмарке и сказала, что дефектные вещи иногда самые живучие.
Смешно.
Я поднялась. Колени хрустнули так, будто мне не двадцать четыре, а все сто двадцать четыре, включая бонусные годы за дурные решения. В зеркале меня встретила женщина, которую лучше было бы не выпускать к людям без предупреждающего знака: волосы выбились из хвоста, глаза опухли, тушь размазалась до скул.
Я умылась холодной водой.
Стало не красиво. Просто менее уголовно.
В шкафу висела мамина блузка: кремовый лён, жемчужные пуговицы, тонкий запах лаванды. Я надела её не ради драмы. Просто вчерашнее платье лежало на полу чёрным комком и пахло Владом, рестораном и тем телефонным молчанием, после которого всё стало окончательно ясно.