Я надела мамину рубашку, застегнула последнюю жемчужную пуговицу у горла и вдруг подумала: так выглядят те пары в ресторанах, где у жены блузка, а у мужа костюм.
Я спустилась к завтраку не потому, что хотела есть. В этом доме отсутствие за столом тоже считалось репликой, а отец всегда умел отвечать на реплики слишком дорого. Я не стала разжигать костер еще больше.
На седьмой ступеньке лестница скрипнула. В детстве я была уверена, что под ней живёт гном. Мама поддерживала версию. Отец говорил, что это плохая подгонка доски и мастера надо было уволить.
У каждого в нашей семье была своя магия.
Из столовой пахло кофе с корицей. Мамин кофейник, конечно. Медный, с тёмной ручкой, переживший маму, ремонт, мои подростковые истерики и, вероятно, здравый смысл.
Стол был накрыт на троих.
Отец сидел во главе. Не в халате, не болезненный, не вчерашний. Голубая рубашка, закатанные рукава, ровное лицо, хороший цвет кожи. Он ел тост и выглядел как человек, который отлично выспался после того, как разрушил дочери жизнь.
Напротив него сидел Артур.
Прямая спина, тёмный костюм, чашка кофе перед ним. Он поднял глаза, когда я вошла, и тут же опустил. Не демонстративно. Скорее так, будто смотреть было небезопасно. На полсекунды его взгляд задержался у ворота блузки, у жемчужной пуговицы, и тут же скользнул в тарелку.
Меня это не тронуло.
Почти.
— Доброе утро, доченька, — сказал отец.
Я села на своё место у окна.
— Если оно доброе, я боюсь спрашивать, как выглядит злое.
Отец улыбнулся. Широко, по-домашнему. В его мире сарказм дочери был не сопротивлением, а милой привычкой, которую можно переждать.
— Будешь кофе?
— Спасибо, я сама.
Я налила себе чёрный кофе. Рука дрогнула, но не настолько, чтобы кто-то имел право это комментировать.
Несколько секунд мы изображали завтрак.
Отец намазывал масло на тост. Артур разрезал омлет с такой точностью, будто от геометрии завтрака зависела безопасность государства. Я держала чашку двумя руками и думала, что если сейчас выпью, меня стошнит прямо на белую скатерть.
Свет из окна лежал на столе ровно, и от этого мы втроём — две тёмные головы, светлая скатерть, блузка матери, костюм Громова — выглядели почти семейной фотографией. Той, что не делают на самом деле, а рисуют в рекламе, где все счастливы и никто не знает, что будет через две недели.
Неплохой вариант, кстати.
— Надеюсь, ты поспала, — сказал отец.
— На полу, очень освежает.
— Ты всегда умела выбирать неудобные места для протеста.
— Это у нас семейное? Ты тоже выбрал странное место для объявления о продаже дочери. Кабинет, камин, бокал. Почти красиво.