Намёк был понят буквально. Пекарев тут же выпалил:

— Потом из Дарьи попытался выйти Аарон… Вы его обработали, а после…

— Так, а теперь очень важно, — продолжил шипеть священник на ухо обескураженному Пекареву, — сколько демонов оставалось, после того, как Аарон ушел?

— В палате?

— Нет, (непечатно), в правлении АвтоВАЗа… Конечно в палате!

И только сейчас до Пекарева дошёл весь смысл этого жёсткого допроса. Только сейчас он понял весь ужас ситуации. Он действительно не припоминал сейчас, чтобы после той безобразной сцены изгнания Аарона из тела Дарьи, в палате оставались демоны. Он был так впечатлён самим сеансом экзорцизма, что попросту не обратил внимания на то, что сразу после него в палате пахло лекарствами, а не серой с аммиаком.

— Не было никого в палате после.

— Уверен?

— Да. Они ушли.

— Ой, херово! — выругался священник, освобождая Пекарева из захвата и убирая куда-то за пазуху рясы свой здоровенный тесак.

— Херово? — переспросил Пекарев, больше удивляясь самому факту использования священником именно этого слова.

— Как думаешь, куда они все делись? — намекнул отец Евгений.

— Они все теперь в ней? — Пекарев уже догадался, куда клонит священник.

— Да, — кивнул отец Евгений и добавил, — хрена с два, мы теперь с ними справимся вдвоём.

— Ну, тогда я пойду? — как-то неуверенно поинтересовался Пекарев и уставился на батюшку.

— Куда ты собрался? — несколько раздраженно ответил тот.

Пекарев медлил не больше секунды. От внимательного взгляда священника не ускользнул тот миг, когда именно в сознании Алексея созрела готовность к немедленному действию. А какой смысл медлить, если Дашка там одна против пятерых демонов осталась?

— Стой, придурок! — проорал вслед убегающему Пекареву священник. Алексей к тому времени уже перемахнул через забор и скрылся где-то во дворе дома, напротив которого был припаркован черный микроавтобус. — Да, твою ж мать! — Прорычал отец Евгений и бросился вслед за Пекаревым.

* * *

Пожалуй, впервые в своей карьере демона я был в столь глубокой растерянности. Я действительно не понимал, как мне до́лжно сейчас поступить, что делать, что говорить, о чём молчать. А ведь он уже стоял предо мной. Он пришёл. Алексей. Её Алексей. Её Зайка.

В какой-то противоречивой смелой робости Пекарев замер буквально в метре от меня, остановился перед лужей крови, что медленно растекалась по старому, давно выцветшему и потерявшему всякий блеск линолеуму. Он смотрел мне в глаза, не обращая никакого внимания на мёртвые тела, лежащие на полу, а моё сердце при этом всё ускоряло и ускоряло свой бег. Я не мог его контролировать. Она любила его, любила всей душой своей.