Он обнимал ее слабыми руками всю ночь, гладил по лысому черепу, шептал какие-то слова утешения, не понимая сути ее состояния, полагаясь лишь на свои давно забытые мужские инстинкты. Женские слезы всегда будоражат сердца мужчин. Будь то слезы искреннего горя или счастья — они не могут оставить равнодушным никого. Мужчины сколь угодно могут отнекиваться, сколь угодно корчить из себя кремниевого мачо, но каждый, кто хоть раз в жизни становился причиной женских слез, знает, как сильно они бьют по психике.

Ох, как же она плакала! Плакала и улыбалась. Пекарев не мог четко сказать, откуда знал это, но она точно улыбалась. Улыбалась, прижимаясь к его груди, улыбалась, сплетая свои пальцы с его, слабыми еще от немощи, пальцами. Она улыбалась через боль, через слезы, словно стараясь сказать ему то, что сказать не могла. Неужели она что-то предчувствовала? Ощущала нечто такое, своим тонким мироощущением, до чего ему, грубому и неотесанному селебрити, было не дотянуться.

Анна успокоилась, когда на часах было далеко за полночь. Причем, рыдать она прекратила в один миг, словно бы выключив в себе слезы. Прежде чем уснуть на его плече, она задала странный вопрос:

— Ты ведь уже видел его?

— Кого? — настороженно уточнил Пекарев.

Он не был уверен на все сто процентов, но что-то ему подсказывало, что она имеет в виду именно того, кого Пекарев видел в момент своей клинической смерти. А позже и в своей палате. Он тогда решил, что это она, Анна, изгнала то существо, что вселяло в него неподдельный ужас и безбожно воняло селитрой и аммиаком.

— Я своего простила. — Игнорируя вопрос Алексея, сказала Анна сквозь сон, а после добавила: — Не вини их. Они, как мы…

— В смысле? Люди?

— Одиноки.

— Мы точно говорим об одном и том же? — На всякий случай уточнил Алексей. — Я думал, что схожу с ума, что мне мерещится…

— Полюби его, Лешенька. Только так ты его спасешь.

— Кого? О ком ты говоришь?

На вопрос она не ответила. Она уже спала, по-детски причмокивая время от времени губами. Алексей же лежал, боясь пошевелиться и спугнуть ее сон. Что-то в этом банальном контакте было. Что-то родное, теплое, проницательное. Всю оставшуюся ночь он прислушивался к ее тихому, замирающему время от времени дыханию. Всю ночь охранял ее покой и мысленно уговаривал грозу за окном вести себя потише. Уснул он лишь под утро, когда гроза сменилась пронзительной тишиной. Он не слышал, как она ушла. Лишь смятая постель и ее запах на подушке свидетельствовали о проведённой вместе ночи. Алексей прислушивался к этому запаху. Он казался ему до боли знакомым, даже родным. Где он мог его слышать раньше?