В Кубинке мы квартировали в деревенском доме с краю города. Нам выделили большую комнату, а танк разместили в расположении батальона под охраной. Хозяйка — тетя Нина кормила нас завтраками и ужинами, умудряясь готовить после смены на молочной ферме. Зато и парного молока было вдоволь. Остальные бойцы 1 батальона нашей 244-й челябинской танковой бригады, к которой мы были приписаны, разместились и в этой части города, и в основных казармах, которые сейчас пустовали.

Кстати, первые фатальные потери произошли вовсе не от боевых действий противника. В одну из ночей в начале июля, я вышел на улицу по естественной надобности и услышал из овина долгий и протяжный жалобный стон.

Я машинально оглянулся и метнулся на звук, разглядев в сумраке скорчившегося на соломе в позе эмбриона красноармейца Зяблина — заряжающего из соседнего экипажа

— Больше нету мочи терпеть, — всхлипнул Зяблин, — все внутрях болит! Помогите!

— Казаков! — рявкнул я.

— Что случилось, товарищ командир? — из двери дома показалось заспанное лицо Казакова.

— Санинструктора сюда!

— А что случилось-то?

Я на него глянул, Казаков оборвал фразу и убежал.

Через пять минут прибежал санинструктор роты Зильберштейн Мойша Борисович — рано начавший лысеть пухлый мужик с объемистой санитарной сумкой с красным крестом на ней. За ним высился могучий Казаков.

— Что у вас происходит? — выдохнул он. Он санинструктора слегка тянуло медицинским спиртом.

Я молча показал рукой на рядового Зяблина, после чего вышел из сарая.

Зяблина вскоре утащили прочь, и лишь наутро, случайно встретив Мойшу Борисовича, я поинтересовался судьбой бойца.

Зильберштейн сплюнул на черную землю.

— Обожрался сырым тестом, скотина, аж два килограмма слопал, — ответил санинструктор, после чего развернулся и отправился по своим делам.

— Выжил хоть? — крикнул я ему вслед.

— Отмучился, бедолага…

Как выяснилось позже, Зяблин был поставлен в дежурство к хлебопекарне и ночью наелся тестом в большом количестве. Разумеется, его организм оказался не приспособлен к перевариванию такого числа продукта. Печальная и поучительная история, тем более что голодом нас вовсе не морили. Наоборот, кажется, впервые с момента моего воскрешения в далеком уже декабре 1942 года, я стал наедаться досыта. Кормили нас не то, чтобы на убой, но много и часто. Однако, солдат — сущность вечно голодная, и, несмотря на трехразовое питание, все постоянно искали, где бы чего урвать сверх норм. Вот Зяблин и оказался первой жертвой жадности и чревоугодия. Впрочем, его история никого ничем не научила. И после случались эксцессы с воровством продуктов. К счастью, без смертельных исходов. Но виновных карали строго и безо всякого снисхождения. Стрелять — не стреляли, но реальные сроки схлопотать можно было легко. А там либо Колыма, либо штрафную роту. И попробуй реши, что лучше. Как по мне, лучше недоесть, чем украсть у товарищей.