Шамсутдинов кивнул и рукой указал на приоткрытую дверь дома.
Глава 8
Крюков и Тарасов тут же нырнули в дом. Демин, все еще удерживая оберста за шею, затащил его внутрь, последними зашли мы с Шамсутдиновым, прикрыв за собой дверь. Короткая стычка, кажется, прошла незаметно, и мы никого не потревожили в деревне.
Миновав предбанник, заставленный всяческими вещами, нужными в хозяйстве, мы зашли в полутемную комнату, освещаемую лишь одной почти догоревшей свечей, стоявшей на столе. Но Крюков уже сориентировался в обстановке и зажег еще две свечи, и я смог разглядеть небогатое содержимое дома.
Стол. На нем богатство: большой ломоть сала, буханка хлеба, две открытые банки «Fleischkonserven» — немецкой тушенки, соленые огурцы, зеленый лук и две бутылки немецкого тридцати восьми градусного «доппелькорна» — одна пустая, вторая ополовиненная. Тут же валялась початая пачка сигарет «Korfu». В сало был воткнут армейский нож.
Прочая же обстановка оставляла желать лучшего. Старенький половичек на полу, невысокий шкаф у дальней стены, кровать, печь, от которой шло ощутимое тепло, полати вдоль стены, задернутые поверху занавесками, пара сундуков по углам, какая-никакая скудная посуда…
Когда мы зашли, с постели медленно поднялась полуодетая женщина. Сквозь ночную рубашку из тонкой французской кружевной материи просвечивало худое обнаженное тело. Была она еще молода — лет тридцать на вид, но изможденная и совершенно бледная. По всему видно — местная. И настолько не вязалась эта французская рубашка с ее опустошенным лицом, что все удивленно замерли, разглядывая женщину.
Заорет? Нет, молчит.
— Свои мы, родная! — негромко произнес Шамсутдинов. — Главное, не шуми! Нам этого не надо!
Женщина кивнула, не сводя с нас тусклого взгляда. Казалось, ее в этой уже ничего не интересует. Если бы я мог хоть как-то ее взбодрить… но выйти из состояния апатии она могла лишь собственными силами. Которые, судя по всему, у нее уже давно кончились.
Оберста бросили на пол, он тихо скулил, предчувствуя скорую смерть, и периодически портил воздух. Хозяйка дома перевела взгляд на него, и уже не отводила глаз от его жирного, лоснящегося лица. Я никак не мог уловить то чувство, с которым она разглядывала немца. Отвращение и ненависть? Нет. Приязнь. Тоже нет. Безразличие. Сомневаюсь. Брезгливость.
Крюков подошел к ней ближе, накинул на ее плечи старую шаль и отвел к постели. Женщина послушно села, даже не пытаясь проявить инициативу — просто делала, что ей говорили.
— Я могу немного по-немецки, — сообщил я Шамсутдинову, и кивнул на толстяка, — если этого допросить надо…