— Для настоящего коммуниста не бывает невыполнимых задач!
Змея решил рискнуть.
— Есть у меня там люди, Иосиф Виссарионович! Сотрудники из местных, связанные с партизанами, и разведчики. Если Буров жив и в плену, они найдут его и вытащат.
— Я верю в твою звезду, Сыщик. Не подведи… а пока… дай-ка мне эту записную книжку и расшифровки… полистаю на досуге.
Глава 22
Такой дикой, всепоглощающей, изматывающей боли я не знал никогда прежде. Казалось, тело мое превратилось в один сверхчувствительный орган, который терзал меня, мучил, заставляя неимоверно страдать, и длилось это бесконечно, не давая ни секунды на отдых или хотя бы короткую передышку.
Иногда, на короткие промежутки времени, я приходил в себя, но видел вокруг лишь высокие земляные стены, а где-то сверху решетку, сделанную из тонких березовых стволов. В такие секунды я пытался осмыслить, что со мной произошло, но последнее, что помнил — взрыв танка, лицо белобрысого немца, а потом… темнота…
Потом я нащупывал флягу с водой — убивать меня пока не собирались, — жадно пил и вновь проваливался в бессознательное состояние, завернувшись в грязную овечью шкуру, валявшуюся тут же рядом со мной. Так было немного легче переносить боль.
Было ли мне холодно ночами — не могу сказать. Я не осознавал ничего, чувствовал лишь, что все мое существо кричит во весь голос от жалости к самому себе. Боль поглотила меня полностью.
Есть я не мог, хотя внизу всегда стояла корзинка с пищей — мерзкой и неприглядной на вид, но я бы поел, если бы хватило сил. Корзинку поднимали и спускали на веревке, тут же рядом стояло и отхожее ведро.
Но мой организм, кажется, перешел на самодостаточный режим. Я не ел, и не нуждался в отхожем ведре. Только пил воду и спал.
Сколько продолжалось такое мое состояние, я даже предположить не мог. Впрочем, в эти часы… дни… я и не мыслил вовсе, мой разум слабо воспринимал действительность. Я постоянно метался в бреду, стонал и, наверное, плакал бы, если бы было чем. Но слезные железы не функционировали, перестали работать, как у нормального человека. И я в очередной раз терял сознание от боли, чтобы через несколько часов снова очнуться, вновь поискать воды — не всегда флягу наполняли в срок, иногда даже этого у меня не было, — и вновь впасть в забытье.
Кажется, пару раз, когда я на минуты приходил в себя, я видел наверху чью-то фигуру. Человек разглядывал меня, как экспонат в музее, потом качал головой и уходил. А я вновь отрубался.
Если бы кто-то прежде мне сказал, что в человеческих силах перенести любую боль, я бы не поверил. Слишком много в свое время читал о пытках, как средневековых, так и не столь давно придуманных. Практически никто не смог бы сопротивляться, когда ему загоняли иглы под ногти, или вырывали зуб за зубом самыми обычными плоскогубцами. А ведь это мелочи, грубая игра. Опытный мастер пыточных дел сумел бы разговорить абсолютно любого человека, без исключений. Подобрать болевой ключик к каждому — лишь вопрос времени. Именно поэтому каждый уважающий себя разведчик всегда имел под рукой яд. Это был единственный способ уйти достойно, не раскрыв врагу все секреты.