Майор, к слову, обещал написать на нас с Перепрыгой представление к награждению за проявленную доблесть и отвагу, но сделал ли он это, я не знал. Время шло, дни сменяли дни, а награждать меня никто не собирался. Это было даже к лучшему, я и так вызывал удивление, когда приходилось привинтить к форме орден. Благо, объяснять подробности всем подряд я был не обязан, более того, делать этого я категорически не имел права, на все вопросы отделываясь стандартной отговоркой — «за исполнение служебного долга» и точка, без подробностей. А орденскую книжку, которое я получил к «Ордену Красного Знамени» стояло абстрактное: «Образцовое исполнение воинского долга». В довесок к именному «ТТ» мне так же вручили документы на наградной пистолет, и в нем тоже конкретно не было указано, за что именно дали награду. Секретность, все понятно.
Награды мне отвалили, надо признать, знатные. Разумеется, меня так и не посвятили во все подробности, лишь намекнули, что я своими действиями помог раскрыть глубоко законспирированную в нашем тылу вражескую диверсионную сеть. Из слов Зальцмана я сделал собственные выводы, уж не знаю, насколько они получились точными, но я прикинул в голове и понял, что раскрутив цепочку, взяли еще многих. Точнее сказать, челябинская ячейка была не самой основной, отсюда потянулись ниточки во все стороны. За это и орден, и пистолет от Берии. Иначе, слишком много чести для простого пацана.
Впрочем, подробности мне и не были нужны, я радовался уже тому факту, что лично ко мне претензий у органов не оказалось. И на том, как говорится, огромное спасибо!
Более встретиться с Исааком Моисеевичем мне не довелось. 1 мая 1943 года всех добровольцев привели к присяге, а 9 мая мы дали клятву выполнить народный Наказ. К тому времени я почти закончил двухмесячные курсы для среднего комсостава, и вскоре стал самым младшим по возрасту, получившим звание младшего лейтенанта.
Итак, время тянулось медленно, до фронта отсюда было далеко. Я знакомился с новыми условиями существования, но большую часть времени проводил в ожидании приказов и мелком ремонте нашей боевой машины.
Мой экипаж: водитель-механик Евсюков — лучший мехвод из всех, кого я знал; стрелком-радистом был назначен мой бывший бригадир Корякин, но он не роптал, несмотря на «балластную» роль — уже то, что его, наконец, направили на фронт, делало Петра Михайловича довольным жизнью; и мощный Казаков, исполняющий функции заряжающего — тут его физическая сила пришлась в самый раз. Я же, как командир экипажа, совмещал так же роль наводчика. Четыре танкиста без собаки.