Несколько санитаров, так же ехавших в колонне, делали, что могли, но их усилий было явно недостаточно. Бойцы им помогали по мере возможностей, но я понимал, что многие раненные красноармейцы попросту не выживут. Им бы в госпиталь, хотя бы полевой, где военные хирурги творят чудеса, спасая жизни, — куда там сказочным персонажам с их нелепыми и никому не нужными умениями, типа невидимости или умения летать. Настоящие герои занимаются совсем другими делами, они помогают людям.

Я все еще не отошел от того препарата, которым меня обколол СМЕРШ-евский доктор, и брел, пошатываясь из стороны в сторону. Казалось, сильный порыв ветра в следующую секунду собьет меня с ног. Но больше всего меня бесило то, что я ничего не могу поделать с происходящим вокруг: ни помочь этим людям, ни изменить проклятый ход истории… хотя я пытался, еще как пытался. Зачем я опять сбежал? Не проще ли было остаться в машине, а потом просто начать говорить на допросе все, что я знаю. Да, поначалу мне бы не поверили, но я сумел бы быть убедительным. Надо вернуться, пока еще не поздно!..

— Мама, мамочка! Больно-то как!.. — тихий, почти скулящий голос вывел меня из состояния прострации. Я огляделся по сторонам и увидел молодого парня в галифе и гимнастерке, лежащего рядом с догорающей полуторкой. Рядом с ним в нелепых позах… а у смерти нет иных… валялись тела бойцов. Все мертвы. Да и парень доживает последние мгновения. Это я понял, подойдя чуть ближе. Гимнастерка на его груди была сплошь в кровавых дырах от попаданий многочисленных осколков, и как он еще мог говорить, было для меня совершенной загадкой.

А ведь он чем-то похож на меня, то есть на Димку. Такой же широкоплечий и темноволосый, даже черты лица в чем-то схожи.

Я сел рядом с ним прямо на холодную, стылую землю. Снег, грязь и кровь смешались в единое целое.

— Все будет хорошо, друг… держись, помощь рядом!

Мои слова ничего не значили, я сам в них не верил, но парню нужна была хотя бы маленькая надежда. Так ему было легче. Так было легче и мне.

Он беззвучно плакал и от боли, и от обиды на вселенскую несправедливость. Ведь столько еще хорошего должно было быть впереди. Надежды и планы, мечтания, которым никогда не суждено уже сбыться.

Я приподнял его и, подтащив к большому камню у обочины, прислонил спиной, придав его телу полусидячее положение. Потом подошел к лежащему поодаль усатому сержанту и вытащил у него из кармана папиросы и спички, раскурил одну папиросу и сунул ее парню в рот.

— Кури!

Он жадно затянулся, потом закашлялся, смущенно улыбнулся и умер. Папироса тлела, прилипнув к его нижней губе. Я зажал ее между пальцами и откинул в сторону. Потом проверил карманы — надо запомнить его имя и сообщить родным о гибели, если будет возможность это сделать.