— Чего тебе? — негромко спросил я.
— Гляжу, у тебя не все ладно? — сквозь зубы цыкнул на мостовую желтоватой слюной мужик. Был он среднего, даже скорее низкого роста, чуть скособоченный, весь какой-то неказистый, кривоватый, но смотрел с прищуром, внимательно. Непростой пассажир.
— Не жалуюсь, — попытался отделаться от назойливого внимания я.
— Так, может, мне солдатиков кликнуть, пока они недалече? — ухмыльнулся он в ответ.
— Сам-то чистый ходишь? Не аукнется? Али ты капорник?*
*(жарг.) Предатель, доносчик.
— Гляжу, не фраер? Ладно, побалакаем по серьезному? Что ищешь?
— Харчи нужны, — не стал отнекиваться я. — Имеешь, что предложить?
— Граммики есть порционные, берклен, макароны, дуранды немного, — перечислил местные «деликатесы» мужик. — А максать* чем будешь? Только я талоны не беру, — неприятно рассмеялся он, — у самого полно.
*Граммики — ленинградский паек 125 грамм хлеба на человека, берклен — сушенная курительная смесь из опавших березовых и кленовых листьев, дуранда — спрессованные куски отходов от производства муки.
Максать — платить (жарг.)
— Найдется чем, — я многозначительно похлопал себя по карману.
— Тогда потопали…
Мужичок, не дожидаясь моего согласия, развернулся и пошел наискось сквозь серый осенний двор прямо по грудам опавшей листвы, грязи и лужам. Подумав мгновение, я отправился следом за ним.
Глава 16
Мужик явно был местным и прекрасно ориентировался во дворах и подворотнях. Я старался не отставать, тем более что он даже не оглядывался, чтобы проверить, иду я за ним или нет. Впрочем, я был уверен, что он чувствует мое присутствие — такие люди все «видят спиной», и если бы я остановился, он бы тут же это понял. Но я не стал проводить эксперименты, мне было интересно, чем завершится наша экскурсия.
Невыносимо было смотреть на те страшные разрушения, которые принесла война в Ленинград. Жизнь тут текла по своим законам, преподнося мне сюрпризы, от которых душа на мгновение замирала, а в следующий миг сердце начинало стучать, как бешенное. От боли и невозможности хоть что-то изменить.
Я уже привык к виду разбомбленных и сгоревших домов, но когда на груде битого кирпича увидел маленькую девочку с огромным для ее роста плюшевым медведем, то невольно замедлил шаг.
Девочка была закутана в теплое пальтишко, а поверх — в шаль. Было ей лет пять-шесть на вид, но приглядевшись, я понял, что она чуть старше — просто постоянное недоедание сказалось на ее общем физическом развитии. Медведь, которого она посадила рядом с собой, был страшным и косматым, с глазами-бусинками, свалявшимся от влаги искусственным мехом и торчащими из чуть разодранного бока опилками.