Чем дальше мы уходили от Ярмута, тем чаще встречались пустые, заколоченные наглухо избы: где-то с забитыми ставнями, а где-то и вовсе раскрытые нараспашку, да так и брошенные. Жители бежали, забирая скарб, но оставляя после себя пустоту.

В одной из небольших оставленных деревенек мы наткнулись на единственных обитателей — стаю тощих собак. Они сновали меж брошенных домов и поглядывали на нас пустыми, голодными глазами, но близко не подходили.

Иногда нам попадались и орденские разъезды, и караваны, и одинокие путники — беженцы, искавшие убежище в Ярмуте.

На второй день мы свернули с тропы, и я первым почувствовал сладковатый, въедливый запах. Я поднял вверх ладонь и въехал на холм. Внизу, вместо небольшого хутора, который мы, кажется, проезжали в своё время по пути в Белоярск, лежало пепелище.

Деревянные срубы, сараи и избы сгорели до основания, оставив после себя лишь чёрные угли, да торчащие из земли обугленные деревяшки. Ничего не уцелело.

— Дотла сожгли, — со злобой в голосе произнёс Иван.

Он хоть виду не подавал, но явно воспринял увиденное близко к сердцу. Всё-таки, деревенская жизнь была в том числе и его жизнью. Вот только не было это всё похоже на работу мятежников — уж больно далеко от линии соприкосновения находился хутор.

В любом случае, точного ответа у нас не было. Мы объехали пепелище стороной и вскоре оказались на перекрёстке из двух троп.

— Надо бы лошадей напоить, — сказал Громов.

И мы устроили небольшой привал, остановились в тени холмов, так чтобы не было видно с перекрестка. Ярослава с Иваном отправились на поиск ручья. Едва я успел слезть с коня и вытянуть ноги, как вернулась Ярослава. Лицо у неё было бледное, и шла она быстро, чуть ли не переходя на бег.

— Тим, — бросила она мне, поджав губы. — Ты должен это увидеть.

Я кивнул, махнул Громову рукой, чтоб тот остался. Соловьёв тоже следовать за мной не стал — он лениво, но внимательно приглядывал за тропой.

Я проследовал за Ярославой, и вскоре мы оказались у небольшого ручейка. Чем ближе мы приближались, тем чётче я чувствовал потустороннюю, чужую силу. И не ошибся. Иван сидел на корточках у почерневшей травы и фигуры на земле. В нос сразу же ударил запах магии. Я вступил на обугленную траву и понял, что она была не только выжжена, но ещё и покрыта едва заметными светящимися бирюзовыми трещинами.

Круг потемневшей травы был вычерчен почти идеально, как будто искусным художником. А на его границе трава, кусты и деревья, и даже листья, замерли так, будто время остановилось.

Я подошёл ближе, и Иван поднялся на ноги. Ему не пришлось ничего говорить. Я и так видел, что лежало в центре круга: одинокое тело, из которого как будто вытащили всю влагу и жизнь.