Старуха с того конца, которая приходила за отваром, говорила: судьба.
Она сказала это ему прямо, посмотрев в лицо, и голос у неё был не жалостливый, а деловой, как у знахарки. «Судьба, — сказала она. — Ничего не сделаешь». Мин долго потом это обдумывал, потому что из всего сказанного это одно ничего не обещало и ничего не объясняло, и оттого было похоже на правду.
Дядька не говорил ничего.
Один раз он положил Мину руку на затылок, тяжело, всей ладонью, подержал и убрал. Это было больше похоже на дело, чем всё остальное, но повторить он этого ни разу не повторил.
Проверить, работают ли слова, Мин смог на кузнецовой дочке.
У неё в ноябре померла бабка. Бабка была старая, лежала с лета, все знали, что дело к тому, и когда померло, никто не удивился. Но девчонка выла так, что слышно было от ключа.
Мин пришёл за водой и остановился.
Он видел всё от плетня: как её держали, как она вырывалась, как её усадили на бревно. Потом к ней села соседка — та же самая, что говорила ему про «забрали», — и стала говорить.
Мин не слышал слов, но и не надо было: он их знал наизусть, всех три или четыре.
И он увидел, как оно сработало.
Сначала девчонка мотала головой. Потом перестала мотать. Потом у неё опустились плечи — заметно, сразу, будто с них что-то сняли и поставили на землю. Она ещё всхлипывала, а плечи уже были опущенные, и лицо стало другое: не спокойное, но такое, с каким можно сидеть.
Соседка ещё немного погладила её по спине и ушла в дом.
Мин набрал воды и понёс, и по дороге считал.
К вечеру он проверил ещё раз. Девчонка сидела на том же бревне и лущила стручки, и делала это не через силу, а просто лущила. Утром она выла, вечером лущила стручки. Между этим было полдня и четыре слова.
Он попробовал на себе в тот же вечер.
Он ушёл за овин, сел на то же бревно, где сидел в первый раз, и сказал вслух:
— Забрали.
Подождал.
Ничего не произошло. Он сказал ещё раз, громче, чтобы вышло больше похоже на то, как говорила соседка, и подождал дольше. Внутри было ровно то же, что и до слова.
Он попробовал остальные.
— Не наше дело.
— Судьба.
— Им там лучше.
Он произносил их не торопясь, по одному, и после каждого честно ждал. Он не ждал, что станет весело или что перестанет быть плохо. Он ждал того, что видел днём у кузнецова плетня: чтобы что-то опустилось. Ему казалось, что это должно быть заметно — раз у девчонки было видно со стороны, значит изнутри и подавно.
Ничего не опускалось.
Он подумал, что, может быть, надо, чтобы говорил кто-то другой. На другой день он подошёл к соседке и стал рядом, и постоял, и она погладила его по голове и сказала: «Забрали, милый. Забрали». Он послушал очень внимательно.