Домой он пришёл заполночь.
Старик не спал. Он сидел у печи и что-то делал, и, когда Мин вошёл, поднял голову и посмотрел на него.
Мин остановился в дверях. Он ждал того, что было у Клина, и был к этому готов.
— Ел? — сказал старик.
Мин подумал.
— Утром.
Старик встал, снял с печи горшок и поставил на стол.
— Ешь.
Он подождал, пока Мин сядет, и сел напротив.
— Ночью не ходи, — сказал он.
— Я не заметил.
— Знаю, что не заметил. — Старик поглядел на него. — Ты в лесу. Тут ямы, и вода, и собаки бывают. Заметишь — уже поздно.
Мин ел и молчал.
— Утром пойдёшь — иди, — сказал старик. — Стемнело — домой. Хоть с силками, хоть без.
Он подождал ответа и не получил.
— Слышишь?
— Слышу, — сказал Мин.
Он и правда слышал и запомнил слово в слово. И знал уже тогда, сидя с ложкой над горшком, что не выполнит.
Глава одиннадцатая. Лист
За травы он взялся весной, когда ему было одиннадцать.
Взялся он потому, что понял: можно.
Два года он работал под навесом как работник — резал, вязал, вешал, снимал, толок, — и всё это делал хорошо, и на этом останавливался. Собирал старик. Мин ходил с ним, носил корзину, копал, где укажут, и ни разу не подумал, что тут есть что решать.
А в марте, стоя на тропе над разряженным силком, он подумал вот что: силок — устройство, и трава тоже устройство. Он же не знал про силки ничего и разобрал их за год. Почему трава должна быть устроена иначе.
Он пришёл домой и в тот же вечер начал.
Первое, что он сделал, — перестал спрашивать старика.
Не назло. Он просто посчитал и увидел, что спрашивать невыгодно: за два года он задал сотни две вопросов и получил на них полсотни ответов, и все полсотни были про то, что можно показать пальцем. Остальное уходило в «не та» и «просится», и на это уходило время.
Он решил делать как с силками: смотреть самому и проверять по одному.
Второе, что он сделал, — начал собирать признаки.
Он брал одно растение и разбирал его до последнего. Лист сверху и лист снизу — цвет разный, и снизу бывает опушка, а бывает нет. Жилки: сколько их и как идут. Край листа: гладкий, зубчатый, волнистый. Стебель: круглый или гранёный, полый или нет, ломается с хрустом или мнётся. Запах на излом — этого он держал в голове больше всего, потому что запахов оказалось много и все без названий, и он давал им свои: смоляной, мышиный, огуречный, никакой.
Работа эта была скучная до отупения, и он её любил.
Признак нельзя было взять на веру. Он придумал правило: пока не проверил на двадцати, признака нет. И проверял: находил двадцать штук того, что заведомо годится, и двадцать того, что заведомо нет, и шёл по ним подряд, глядя только на один признак и запрещая себе смотреть на остальное.