Он сначала решил, что они не поверили. Потом узнал через старика, что поверили, и даже рассказывали в Ключах, что у травникова мальчишки всё по науке.
Он думал об этом долго и вывел вот что.
Старик знает и не может сказать. Мин может сказать, и его слушают, и кивают, и не берут.
И то и другое кончается одинаково.
Разница только в том, что старику не верят, потому что он молчит, а Мину верят и всё равно не делают — потому что для этого надо четыре года резать зарубки, а зарубки резать скучно, и на них не проживёшь, а сорок на двоих проживёшь.
Он тогда впервые подумал, что, может быть, дело не в том, чтобы уметь объяснить.
Мысль эта ему не понравилась, и он её отложил.
Глава четырнадцатая. Доля
Раз в зиму старик ходил в Кривой Брод.
Ходил он туда один, с санками, и уходил на три дня: день туда, день там, день обратно. Возил он то, что за зиму натолок, и приносил соль, железо, нитку и то, чего в Ключах не держали.
Мин оставался на дворе.
Он к этому привык и первые два раза даже радовался: три дня без чужого дыхания в избе, и можно сидеть на осыпи хоть до темноты, и никто не поставит перед тобой еду и не будет стоять рядом.
Тот раз пришёлся на середину февраля, и старик ушёл в ясное утро, и Мин прикинул по небу, что к его возвращению будет метель, и не ошибся.
Их привезли на второй день, к вечеру.
Он услышал сани издалека — снег был твёрдый, полозья визжали, — и вышел за плетень.
Правил мужик, которого Мин не знал. В санях, в тулупе, лежал парень, и парень был Лань.
Мин узнал его сразу, хотя не видел пять лет. Лань раздался в плечах, стал похож на отца и всё равно был Лань — та же посадка головы, то же выражение, с которым он когда-то орал на коров и потом смотрел, получилось ли.
— Травник где? — сказал мужик.
— В Броду.
— Когда будет?
— Завтра. Если метель не встанет — завтра к вечеру.
Мужик выругался коротко и слез с саней.
— Гляди тогда ты, — сказал он. — Больше некому.
Рука была правая, ниже локтя.
Разрубил он её сам, восемь дней назад, скалывая лёд у колодезного сруба: топор соскользнул с наледи и пошёл вбок. Рана была не глубокая и по первому разу выглядела пустяком; её обмыли, завязали, и Лань три дня ходил и работал.
На четвёртый распухло, и повели к знахарке.
Знахарка взялась и держала его четыре дня. Она делала всё, что делают: промывала, клала своё, поила своим. На шестой день пошёл жар, и она стала ходить к ним сама, утром и вечером.
А на восьмой посмотрела на красные полосы, идущие от раны вверх, и сказала запрягать и везти за овраг.
— Она чего? — спросил Мин.
— Сказала: у меня не берёт, — ответил мужик. — Сказала, у травника трава крепче.