Он сказал это буднично, без всякого умысла, и пошёл распрягать.
Мин остался стоять у саней.
Он потом, много позже, вспоминал эту минуту как самую тихую во всей той истории. Мужик уже отошёл, парень в санях бормотал, шёл снег, и Мин стоял и разбирал услышанное, и оно раскладывалось само.
У знахарки не взяло. Её отправили к травнику, потому что у травника крепче.
А травника нет, и трава на полке — его, Мина, июльская.
Он тогда подумал только, что надо торопиться.
Мин снял повязку и посмотрел.
Он видел такое дважды и оба раза с Гу, и оба раза старик успевал. Он знал, что делать, и знал в подробностях: чем обмывать, чем накладывать, что давать внутрь, как часто, сколько дней, и когда становится поздно.
Он посмотрел на полосы и увидел, что до плеча им идти дня три.
Значит, не поздно.
Он работал всю ночь и весь следующий день.
Он делал всё правильно.
Первое, что он сделал, — поставил воду и не садился, пока не закипело, потому что если сесть, то можно и не встать.
Настой он развёл крепче обычного, вдвое: он рассудил, что восемь дней это восемь дней и слабым тут не возьмёшь. Развёл, остудил до того, чтоб терпела рука, и позвал мужика.
Рану надо было развести.
Он объяснил это мужику коротко: держи за плечи и за локоть, и держи крепко, потому что если дёрнет, я порву больше, чем надо. Мужик посмотрел на него — четырнадцатилетнего, ростом ему по грудь — и ничего не сказал, и взял.
Лань орал.
Он орал не так, как орут дети, а низко и коротко, всхлипывая между, и в середине один раз попросил перестать, и Мин не перестал. Он развёл края деревянной лопаточкой, промыл, вылил, промыл ещё и вылил, и промыл третий раз, потому что после второго вышло ещё.
Пахло от раны сладко.
Этот запах он знал: старик однажды дал ему понюхать и сказал одно слово — «поздно», — и тогда речь шла о старухе, которую привезли на четырнадцатый день, и она умерла.
Здесь запах был слабее. Мин определил его как «есть, но немного», и записал это у себя в голове, и на этом основании решил, что успевает.
Он наложил припарку на распаренном корне.
Дальше пошли часы, и часов было много.
Припарку он менял каждые два часа. Он считал время не по звёздам — было пасмурно, — а по свече и по тому, сколько прогорает, и на всякий случай сверялся с дровами в печи, потому что дрова у него шли ровно.
Между сменами он грел воду, толок, распаривал новую порцию и стирал старые тряпки, потому что чистых на двое суток не хватило бы, а грязными нельзя.
Он вставал ночью и не пропустил ни одной смены.
К утру он трижды выходил во двор и стоял в снегу без шапки, потому что в избе от жара и от запаха начинало плыть в голове, а плыть было нельзя.