«Просится» — это не различение. Это узелок на память, завязанный пятьюдесятью годами.
Значит, повторить это можно.
Не памятью — памяти у Мина было на два года, — а записью. Если пометить каждое место и каждый год записать, что с него вышло, то через десять лет у него будет то же самое, только не в голове, а на колышках. И тогда он тоже будет приходить и брать, не глядя.
Он проверил это объяснение на всём, что знал, и оно сошлось везде.
Оно объясняло, почему старик не может сказать чем: помнить и уметь назвать — разные вещи. Оно объясняло, почему у Мина не выходит: он тут второй год. Оно объясняло даже, почему старик берёт больше без зарубок.
Мин на другой день начал ставить колышки в угодьях.
К осени их было семьдесят четыре.
Он был очень собой доволен и потом вспоминал этот год как один из лучших, и объяснение своё держал ещё три года, и оно всё это время работало и почти не давало сбоев.
Оно было неверное.
Глава двенадцатая. Вдвое
Палка у него была ореховая, в руку длиной, и он носил её с весны.
Завёл он её для гряд: старик сажал на глазок, а Мин хотел знать, на сколько всходит и за какой срок, и стал мерить. Мерить пальцами было неточно, и он взял палку, нарезал по ней зарубки через ноготь и стал прикладывать.
К августу палка обтёрлась и потемнела, и зарубки на ней читались хуже, чем весной, и он собирался нарезать новую.
Двадцать девятого августа, к вечеру, он сидел на корточках у крайней гряды и прикладывал палку к стеблю.
Ничего не происходило. Он делал это, наверное, двухсотый раз.
И вдруг у него в руке была не палка.
Это заняло меньше вдоха и было не как сон.
Он держал что-то плоское, узкое, холодное и очень гладкое — холоднее камня и глаже льда, и оно совсем ничего не весило. По нему шли чёрточки, и чёрточки были не резаные, анапечатанные : тонкие, чёрные, одинаковые до последней. Длинные и короткие через одну, и через каждые десять — цифра.
Он прикладывал это к чему-то, и то, к чему прикладывал, было в другой руке, и другая рука была не его: больше, шире, с обломанным ногтем.
И он знал одну вещь про эту чёрную полосу с чёрточками, знал так, как знают, что вода мокрая.
Он знал, чтоточно такая же есть у кого-то ещё .
Не похожая. Такая же. Что чёрточки на ней стоят на том же расстоянии, что и на этой, и что если он смерит здесь, а другой человек смерит за тысячу вёрст своей — они получат одно и то же число и не поспорят.
Он знал, откуда это взялось: где-то есть одна, самая первая, и по ней сделаны все остальные.
Ещё было слово.
Оно висело рядом — короткое, из двух кусков, и он его почти держал, — и, пока он к нему поворачивался, оно распалось, и остались два звука, которые ничего не значили.