Он взвесил это и решил, что беспокоиться рано.
Он рассудил так:если бы не шло, число бы не росло. Не может быть, чтобы человек сидел и держал пустоту и от пустоты у него вчетверо прибавлялось. Он девять лет ходил по одному правилу — верить числу, а не тому, что кажется, — и правило это его ни разу не подвело.
Число росло.
Значит, идёт.
Он ушёл на четвёртый день, потому что кончилась еда, и всю дорогу шёл быстро и не устал.
Он не устал, и это его убедило окончательно.
Восемнадцать вёрст он прошёл за день, с волокушей и мешком, и пришёл к темноте, и мог бы идти ещё.
Дома он вымылся, поел и сел на лавку.
Старик посмотрел на него от печи.
— Ну?
— Хорошо сходил, — сказал Мин.
Старик держал в руке пучок и не двигался, и держал долго.
— Ты был на Плеши, — сказал он.
Мин не стал врать второй раз.
— Был.
— Сколько?
— Три дня.
Старик положил пучок, встал и подошёл, и Мин впервые за десять лет увидел, что тот идёт быстро.
Он взял его за подбородок — Мин от неожиданности позволил — и повернул лицо к свету, и смотрел ему в глаза, близко, долго.
Потом отпустил.
— Иди спать, — сказал он.
— Я не устал.
— Знаю, — сказал старик. — Иди спать.
Глава двадцатая. Цена
Проснулся он поздно и долго лежал.
Ничего не болело. Он выспался, и выспался хорошо, и вставать не хотелось — не от лени, а оттого, что не было причины.
Он полежал ещё, перебирая, что надо сегодня сделать, и вышло, что надо: обойти круг, поправить, что сбило, наносить воды, взяться за первый корень, пока не пошёл лист.
Всё это было надо, и всё это он делал девять лет, не задумываясь.
Он подумал: успеется.
И это была первая мысль за девять лет, в которой стояло слово «успеется», и он её не заметил.
Первые две недели он объяснял себе всё.
Не хочется работать — ходил восемнадцать вёрст и три ночи спал на земле, всякий бы отдыхал. Не тянет на осыпь — насмотрелся. Не идёт разбор — голова полна тем, что привёз, и не разгребла.
Объяснения были хорошие. Он их сам себе выдавал, проверял и находил складными.
Мера при этом стояла высоко.
Он сел на осыпи на четвёртый день и подержал, и вышло сорок восемь. Дома, на своём месте, в тишине.
Он проверил на другой день — пятьдесят один.
Это его успокоило окончательно и на много недель вперёд. Он вёз с собой одну тревогу — не спадёт ли, — и она не спала. Он привёз с Плеши то, за чем ходил, и оно осталось при нём.
Всё остальное было неважно и должно было пройти.
Старик за эти две недели не сказал ему ни слова про Плешь.
Он стал делать другое.
Он начал будить его по утрам — прежде не будил ни разу за десять лет. Стал ставить еду и стоять рядом, как ставил в двенадцатом году, когда Мин не спал по ночам над лестницей. Стал давать поручения — мелкие, конкретные, по одному: сходи за водой, наколи, перебери вот это.