Мин их выполнял.
Он выполнял их медленно и не до конца — начинал и бросал на середине, и вспоминал через час, и доделывал, — и это тоже объяснял.
Один раз он огрызнулся. Старик велел ему принести воды, а он уже принёс с утра, и вода стояла, и он сказал об этом резко.
Старик молча вышел, вылил обе кадки во двор и вернулся.
— Принеси, — сказал он.
Мин принёс.
Про то, что прошёл месяц, он узнал случайно.
Он сидел у печи, и ему на глаза попалась доска со Столбов, и он взял её посмотреть.
На обороте стояли зарубки с Плеши. Он стал их перечитывать — сорок один, тридцать восемь, сорок четыре, сорок, потом второй день, потом третий, — и по ходу прикинул, когда это было.
Вышло, что двадцать девять дней назад.
Он поднял голову и посмотрел на стену.
Он не поставил ни одного силка.
За девять лет он не пропускал круга дольше чем на четыре дня, и пропускал только когда болел, и в тот единственный раз, когда неделю не мог держать нож. А тут вышел месяц.
Он стал вспоминать, что делал этот месяц, и вспомнил немного: спал, ел, ходил за водой, один раз перебрал корни.
Он посидел с этим.
И вот тут его первый раз тронуло — не оттого, что месяц, а оттого, что, узнав про месяц, онничего не почувствовал .
Он проверил себя нарочно: подумал про семьдесят снятых петель, про то, что зайцы ходят по тропам, а тропы за месяц перерастут, про то, что зимой будет нечего есть.
Ничего. Ни досады, ни тревоги, ни желания встать и пойти.
Он тогда впервые за месяц испугался.
Испуг длился недолго и был слабый, и это было хуже всего.
Он себя знал: он и раньше не был пугливым, но когда его касалось дело — счёт, задача, дыра в рассуждении, — внутри вставало что-то, что не давало покоя, пока не разберёшься. Он на этом прожил всю жизнь. Он на этом не бросил силки в десять лет и не бросил траву в четырнадцать.
Сейчас он посидел, испугался немного и подумал: ладно, завтра посмотрю.
И назавтра не посмотрел.
К набору он пошёл на шестой неделе, и пошёл не от испуга, а от скуки.
Набор лежал под навесом, где лежал семь лет: серый сухой камень, сухой корень в тряпице и место, куда он клал свежий лист.
Он сорвал лист, разложил всё троих на доске и посмотрел.
Камень был камень.
Корень был… тоже.
Он смотрел довольно долго, потом взял их в руки, потом отложил и посмотрел ещё, и мысли шли вяло, и он раза три отвлекался.
Разницы между корнем и листом он не увидел.
Он просидел под навесом до темноты и трижды сходил за новым листом, думая, что берёт плохой.
Разницы не было.
Между камнем и корнем — была, грубая, как в девять лет. Между корнем и листом — нет.