Они не складывались.
Не «одно перевешивало» — они просто не ложились на одни весы, никак, ни одним боком, и он вертел это до вечера и не пристроил.
Он тогда решил, что это оттого, что он устал, и что разберёт потом.
Он не разобрал ни через месяц, ни через год.
Глава двадцать третья. Своё
Старик не должен был выжить.
Ключица срослась криво, потому что править её было некому и нечем. Плечо гноилось три недели, и Мин промывал его дважды в день тем самым отваром, который делал теперь вслепую, — и в этот раз взяло.
Он потом думал, что взяло не от отвара.
Старику было восемьдесят шесть, и он потерял крови столько, что человек вдвое моложе лежал бы месяц. Он пролежал восемь дней и на девятый сел.
Он сел сам, без помощи, и попросил работу.
Мин дал ему перебирать — самое лёгкое, что было, — и старик перебирал одной левой рукой и перебирал скверно, и Мин потом за ним переделывал, и оба это знали и ничего не говорили.
Началось на второй неделе, и Мин решил, что это от удара.
Он спал у печи и проснулся среди ночи, и в темноте, поверх темноты, стоялочто-то ещё .
Не свет и не пятно. Он не мог сказать, чем это видит, и не мог отвернуться, потому что оно не было в стороне: куда бы он ни повернулся, оно оставалось.
Оно было в нём.
Он полежал, прислушиваясь, и стал перебирать, отчего это может быть.
Его ударили по голове — открытой рукой, сверху, и он тогда сложился и не мог набрать воздуха. От такого бывает. Он видел мужика в Броду, которого лягнула лошадь, и тот потом полгода видел с одной стороны хуже.
Он решил, что это оно, и что либо пройдёт, либо нет.
Не прошло.
Три недели оно было мутным пятном, а потом стало разбираться.
Он к этому времени уже понял, что это не увечье, потому что увечье не разбирается: оно или сидит, или сходит. А это делалось отчётливее — медленно, как вылезает из тумана берег.
К концу марта он различал, что ихтрое .
Не одно и не пятно, а три отдельных, и они не смешивались, и держались каждое своего места, и вели себя по-разному.
Он тогда впервые сел и стал смотреть на них нарочно.
Первое было тяжёлое и ровное и почти всегда одинаковое.
Оно менялось от работы и от еды: когда он таскал, оно подымалось, а к вечеру опадало; когда он не ел с утра, оно шло вниз; когда он спал мало, оно стояло низко и тускло весь день.
Он на третий день сообразил, что это тело.
Второе было быстрое и дёрганое. Оно вспыхивало и гасло по десять раз на дню, и вспыхивало на всё подряд: на то, что ложка упала, на то, что старик закашлялся, на то, что снег пошёл.
Он на это второе смотрел с недоумением, потому что не понимал, чему тут вспыхивать. Он двенадцать лет считал себя человеком спокойным, и все вокруг считали его человеком спокойным, и он и теперь ничего такого в себе не замечал.