Больно стало через вдох.
Он лежал и не мог набрать воздуха, и над ним стояло, и он смотрел снизу вверх и видел лицо.
Лицо было обыкновенное. Мужское, лет сорока, худое, с обмороженными скулами. Глаза были живые и смотрели.
Мин не боялся.
Он потом много раз проверял себя на этом воспоминании и всегда получал одно: он не боялся, лёжа в снегу под этой рукой, и не потому, что был храбрый, а потому что не умел, и оттого выжил.
Потому что тот, наклонившись, посмотрел ему в лицо и, не найдя того, за чем наклонился, выпрямился и пошёл обратно к старику.
Дальше Мин делал всё быстро и почти не думая, и потом сам удивлялся, до чего чисто это вышло.
Он дополз до сарая. Он взял петлю. Он не стал её нести — он остался у самой двери, в тени, и растянул её на снегу, разложив кольцо, и накинул свободный конец на столб, державший угол сарая.
Столб был вкопан на два локтя и стоял двенадцать лет.
Потом он взял из-под навеса ведро с золой — он его выносил вечером и не донёс до кучи — и швырнул золой в старика.
Тот от неожиданности вскрикнул.
Голодный дёрнулся к нему.
Мин заорал сам — заорал изо всех сил, без слов, и ему было при этом не страшно и даже не тяжело, но заорал он громко.
И вот тогда Голодный обернулся на него.
Не на голос: Мин к тому времени понял и делал нарочно. Он орал ипри этом позволил себе не держаться .
Он двенадцать лет не выпускал наружу ничего. Он не орал, не жаловался, не срывался, и это было не воспитание, а устройство. И вот теперь он взял и выпустил всё, что было, — про мать, про Ланя, про руку старика, про пять месяцев, которые тот отработал за него один, про то, что через год останется никто.
Он не знал, есть ли у него зелёное. Он никогда его не видел.
Но что-то из него пошло, и Голодный это взял.
Тот бросился, и бросился прямо, и прошёл ровно там, где Мин его ждал.
Он ждал его в шаге от разложенного кольца.
Он не пытался поймать — он знал, что не поймает. Он шагнул вбок, назад и в тень, за угол, — и Голодный шагнул за ним и попал.
Петля не удержала.
Она затянулась на голени, столб выдержал полвдоха, потом хрустнул, — и Мин это предвидел и на это не рассчитывал.
Он рассчитывал на полвдоха.
За эти полвдоха Голодный, шедший прямо и быстро, оказался опрокинут — не остановлен, а сбит с ноги на всём ходу и брошен лицом вперёд, — и лёг в снег в двух шагах от поленницы.
Мин уже стоял над ним с колуном.
Он ударил семь раз.
Он считал, потому что считал всё.
Первый удар прошёл по плечу, потому что тот двинулся. Второй — по голове, и после второго всё было уже кончено, но Мин ударил ещё пять раз, и ударил их, ничего не чувствуя и не торопясь.