Он остановился не от страха, а оттого, что нога попала в наст и провалилась, и он вытащил её.
Оно не обернулось.
Он сделал ещё три шага, уже быстрее, и оно не обернулось и на это, и тогда Мин, идя, всё-таки успел подумать: оно меня не видит.
Он ошибся, и ошибка чуть его не убила, но это было потом.
А в ту секунду он додумал вторую половину, и вторая половина была верная:не то что не видит. Не считает.
Он был на дворе, он двигался, он шёл прямо на него — и он был пустой. Он не производил ничего, что тому было нужно. Он для него был как поленница.
А старик на снегу производил.
Он крикнул.
Он не придумал ничего лучше и потом считал, что и не мог придумать: он крикнул, чтобы старик замолчал.
— Молчи! — заорал он. — Молчи, слышишь!
Голодный обернулся.
Он обернулся не на крик, а на то, что за криком, — Мин это увидел ясно: тот повернул голову, посмотрел на него в упор, и в нём ничего не переменилось. Ни интереса, ни злобы. Как поворачиваются на скрип.
И отвернулся обратно.
Старик закричал снова.
Мин тогда добежал, встал между ними и сделал единственное, что успел придумать за два шага: он схватил старика за плечо и стал говорить ему в ухо, быстро и ровно, всё подряд.
Он говорил, сколько шагов от избы до ручья. Он говорил, что восемьдесят четыре, и что зимой восемьдесят два, потому что тропа накатана и шаг длиннее. Он говорил, сколько петель он снял и сколько осталось.
Он не знал, зачем это делает.
Старик замолчал.
Не сразу, через несколько секунд, и Мин почувствовал под рукой, как у того перестало ходить плечо.
И Голодныйпотерял их .
Он не ушёл и не отступил. Он выпрямился и стал озираться.
Он озирался, как озирается человек, у которого в темноте погасла лучина: поворачивал голову, делал полшага туда, полшага сюда, и Мин, стоя от него в четырёх шагах, видел, что тот его видит глазами и не находит.
Это длилось, наверное, ударов десять сердца.
За эти десять ударов Мин успел сообразить всё, что успел.
Первое: до сарая четыре шага, и в сарае, у самой двери, лежит косулья петля — четыре пряди проволоки, свитые как волос, — потому что он снял её в ноябре и не убрал, а бросил у входа.
Второе: она никогда его не удержит. Косулю держала, и то через волокушу; это не косуля.
Третье: держать и не надо.
Он двинулся к сараю, и вот тут он ошибся.
Он двинулся быстро, потому что торопился, — и Голодный дёрнулся на движение.
Он оказался рядом раньше, чем Мин прошёл половину, и Мин не увидел, как тот шёл: только что стоял в четырёх шагах, и вот уже нет.
Он ударил не кулаком и не как бьют в драке. Он ударил открытой рукой сверху, коротко, будто прихлопнул, — и Мин сложился и оказался в снегу, и в первое мгновение не понял, что случилось, потому что не было больно.