Течение шло, как шло. Соседка, мальчишка, женщина с руками, сложенными под несуществующую сумку. Их было много. Их всегда было много.
Он пошёл обратно.
Обратно оказалось хуже. Сразу и намного.
Сначала вернулся вес. Он успел забыть, что это, и вес оказался вещью неприятной. Потом холод — настоящий, кожей, потому что кожа была. Потом свет, мутный и красный, сквозь что-то. Потом чужие руки, большие и мокрые, взяли поперёк и подняли.
Кто-то кричал. Рядом, надрывно, на одной ноте.
Он послушал.
Кричал не он.
Глава первая. Смотрины
За водой ходили дважды: утром и перед темнотой.
Мин носил в двух малых вёдрах. Коромысло было отцовское, по росту не приходилось, а малые вёдра можно было взять в обе руки и не думать о плечах. Малые были хуже — не хватало, приходилось идти второй раз. Зато на них удобно считалось.
От порога до нижнего ключа выходило двести восемнадцать шагов. Обратно тяжелее: с полными вёдрами шаг делался короче, а значит шагов набегало больше — двести тридцать один. Он проверял это всё лето, и число держалось.
Бегом выходило меньше, потому что бегом шаг длинный. Только бегом выплёскивалось, и тогда ходка не считалась.
Никому он про это не говорил. Не прятал — просто ни разу не пришлось.
Деревня называлась Худые Ключи, и название было честное. Вода была, и её хватало, чтобы пить, варить и мыться. На всё остальное не хватало ничего.
Смотрины были в конце лета, когда становилось видно, кто из детей дожил до семи.
В тот год доживших набралось четверо: Мин, Быков младший брат, дочь кузнеца и мальчишка с дальнего конца.
Мать подняла его затемно и вымыла в корыте, хотя мылись накануне. Потом достала рубаху, которую он надевал два раза в жизни, и держала перед собой, пока он влезал.
— Слушай, — сказала она. — Она спросит про воду. Скажи: холодная.
— Она тёплая.
— К осени холодная. Скажи так.
Мин посмотрел на неё. Мать разглаживала рубаху на его плечах, хотя рубаха лежала ровно, и разглаживала уже третий раз.
— Скажи как все, — сказала она. — Один раз. Это недолго.
Отец сидел на пороге и правил заступ. Он ходил чистить дальний ключ каждую осень, перед морозом, и заступ правил заранее, потому что после первых холодов земля вставала и брать её было нечем. Он не поднял головы и ничего не сказал. Он вообще редко говорил при матери, а с Мином — реже, чем при матери.
У знахаркиного двора уже стояли.
Двор был как все, только чище: плетень целый, зола убрана, у стены сушились пучки, перевязанные разной ниткой — где красной, где серой. Мин посмотрел на нитки и решил, что серой перевязано то, что дольше сохнет. Проверить было не на чем, и он оставил это так.