Он поставил рядом четвёртым живого сверчка, которого поймал в щели, и сверчок дал чуть больше листа, и на этом всё.
Он проверил ещё три вещи, чтобы убедиться, что дело не в свете и не в том, что он с утра не ел.
Взял головню из печи — головня дала много, как всегда давал огонь, и он этому обрадовался и почти успокоился.
Потом взял ковш воды из ручья и ковш стоялой из кадки, которые различал с семи лет и по которым, собственно, всё когда-то и началось.
Они были одинаковые.
Он сходил за свежей, налил и сравнил опять.
Одинаковые.
Он сидел под навесом с двумя ковшами и не двигался, и это было хуже, чем корень с листом, потому что корень с листом он вымерил в двенадцать, а воду видел с семи, до всякой лестницы, до чисел, до старика, — сидя на камне у нижнего ключа в Худых Ключах и не зная ещё ни одного слова для того, что видит.
Он в двенадцать лет вымерил три ступени и держал их семь лет, и они держались всегда: в мороз, в голод, спросонья, в дороге. Он их проверял двенадцать дней подряд, когда ставил, и потом ещё сотни раз, потому что ими мерил всё.
Их было три.
Осталось две.
В ту ночь он не спал и работал головой первый раз за полтора месяца, и работа шла плохо, туго, с остановками, и он всё равно дошёл.
Он рассудил так.
Ступени не могли схлопнуться. Камень, корень и лист лежат, где лежали, и лежат так с тех пор, как стоит мир; он их не выдумал, он их нашёл и проверил.
Значит, изменилась не лестница.
Значит, изменился он.
Он проверил, куда: вверх или вниз. Вверх не годилось — сверху видно больше, а не меньше. Он это знал по себе: чем лучше он смотрел за эти годы, тем мельче различал.
Значит, вниз.
Он честно спросил себя, когда это началось, и ответ был один, и он его знал ещё до того, как спросил.
Сосна на опушке в первый же вечер.
И тут он дошёл до второго, и второе было хуже первого.
Он всё время мерил себя вдохами.
Вдохи — этосколько времени он держит. Не как высоко, не как тонко, не что именно, а сколько.
И он ни разу за шесть лет не спросил себя, отчего вдохов бывает больше.
Он всегда думал одно: больше — значит лучше. Он это вывел в тринадцать, потому что тогда так и было: он рос, различал тоньше и держал дольше, и всё шло вместе, и он привык, что это одно и то же.
А это не одно и то же.
Держать тяжёлое трудно. Держать лёгкое легко.
На Плеши он держал по пятьдесят два не потому, что стал сильнее. Он держал по пятьдесят два потому, что держалнизкое , и низкого держать можно сколько угодно, как можно сколько угодно нести пустое ведро.
Он сидел на лавке в темноте и складывал это до конца.