Теперь он мог.
Время в те месяцы шло не так, как всегда.
Раньше день был расчерчен: круг, разбор, вода, зола, сушка, второй круг. Он знал, сколько на что идёт, до четверти часа, и, оглядываясь на неделю, мог сказать, что делал в каждый её день.
Теперь дни лежали кусками.
Он помнил, что была жара. Помнил, что один раз шёл дождь трое суток и он смотрел на него из-под навеса и ни разу не подумал ни о чём. Помнил, что косил в августе, потому что косить надо было, и не помнил, сколько косил и сколько выкосил.
Однажды в конце августа он спросил у старика, какое число.
Тот сказал.
Мин посчитал и получил, что от Плеши прошло четыре месяца, а по его ощущению прошло полтора.
А в июле упало и число.
Он вспомнил про него сам, и вспомнил с некоторым усилием: он не мерил с мая.
Он сел на осыпи, приготовился и стал держать, и оно рвалось раз за разом — на втором вдохе, на третьем, — и он с пятой попытки взял четыре.
Он проверил на другой день. Пять.
Через неделю — четыре.
У него было четыре в тринадцать лет, в первый год, когда он только начал мерить и ещё не умел.
Он посидел с этим и не нашёл, что сказать. Последнее, что он привёз с Плеши, — единственное, чем он мог утешаться и что казалось прибытком, — оказалось при нём ровно до тех пор, пока он оставался внизу.
Он поднялся немного за лето. Число упало.
Оно с самого начала мерило не то. Просто теперь оно врало в другую сторону, и в этой стороне вранья было не спрятать.
Вытащил его старик, и вытащил не словами.
Он не объяснял и не уговаривал, и, судя по всему, ничего из того, что Мин понял ночью, не понимал сам.
Он просто перестал давать поручения и стал даватьработу .
Он посадил его толочь.
Толочь надо было корень — сухой, твёрдый, — и толочь долго, пока не пойдёт в пыль, и потом просеивать через тряпицу, и то, что не прошло, толочь снова. Работа была самая тупая из всех, какие есть у травника, и её всегда делали в дождь, когда нельзя выйти.
Старик поставил перед ним ступку и мешок и сказал:
— Толки.
— Сколько?
— Мешок.
В мешке было на две недели.
Мин толок два месяца.
Первую неделю он бросал каждые полчаса и вставал ходить. Старик молчал и, проходя мимо, придвигал ступку обратно.
Он придвигал её, наверное, раз двадцать за те дни, и всякий раз молча, и ни разу не сказал ни слова про то, что мешок стоит третий день на четверть пустой.
Мин это видел и всё-таки вставал.
А на второй неделе, встав в очередной раз, он вышел во двор и увидел, как старик носит воду.
Тот нёс одну кадку — не две, как носил Мин, а одну, — и нёс её в два приёма, останавливаясь на середине двора и опуская на землю. Потом брался и нёс дальше.