Он записал у себя:не отвлекался.
Второй день: сорок девять.
На третье утро с ним случилось мелкое, и он на это мелкое не обратил внимания.
Он сел, приготовился держать — и не смог вспомнить, зачем сюда пришёл.
Не совсем: он помнил, что за зелёным, и помнил про Плешь, и помнил старика. А цепочку, которую он выстроил за одну ночь в апреле, — про то, что из зайца выходит доля, а тут лежит от тысячи, а тысяча это восемь тысяч зайцев, — эту цепочку пришлось собирать заново.
Он её собрал. Она сошлась, как сходилась и раньше, и заняло это минуты три.
Он не подумал, отчего пришлось собирать.
Третий день: пятьдесят два, потом пятьдесят, потом опять пятьдесят два.
Он вёл счёт на доске, той самой, со Столбов, на свободном краю.
К концу третьего дня край кончился.
Он повертел доску, ища, где ещё уместится, и мимоходом посмотрел на тридцать четыре значка на лицевой стороне — те самые, которые он резал мелко и аккуратно, по три-четыре в час, чтобы влезли все.
Его собственные зарубки на обороте были втрое крупнее и шли вкось.
Он посмотрел на это две секунды и стал искать другое место для счёта.
На третий вечер, уже уходя за черту, он остановился и попробовал ещё раз посмотреть на лес.
Он сделал это нарочно, потому что помнил, что в первый вечер вышло плохо, и хотел проверить, отошло ли.
Не отошло.
Сосны стояли одинаковые. Он видел, что живые, и на этом всё кончалось; между молодой и старой не было разницы, между хвоей и сухостоем разница была, но грубая, как в девять лет.
Он постоял и объяснил это второй раз.
Три дня подряд он смотрел на одно — на ровное, тяжёлое, неподвижное. Глаз привык к тяжёлому и перестал различать лёгкое, как ухо после кузни перестаёт слышать шёпот. Пройдёт.
Объяснение было складное, и оно даже было отчасти верное.
Он им удовлетворился и пошёл спать.
А поверить бы ему следовало не объяснению, а тому, что он проверял это уже однажды — в девять лет, зимой под навесом, когда у него от голода отвалилось смотрение и он ходил в лавку и не мог отличить кузнеца от бабы с мешком.
Тогда он вывел из этого правило и был им очень доволен:убыло у тебя — первым отваливается верхнее.
Он это правило помнил.
Он его в те три дня ни разу не вспомнил.
Взял ли он что-нибудь, он сказать не мог.
Вот это было единственное, что его беспокоило, и он об этом честно думал.
С зайцем было понятно: держишь — и часть того, что уходит, поворачивает и не уходит. Он это видел.
Тут он не видел ничего. Лежащее лежало, как лежало, и после часа держания его было ровно столько же — он проверил, приглядевшись к тому же клочку земли.