Опасно. Про это говорили все и всегда, и Мин отнёсся к этому серьёзно. Он расписал:
— идти день, значит уйти можно за день; — пробыть недолго, начать с малого; — мерить себя вдохами, как мерил девять лет; — если вдохи пойдут вниз — уходить сразу.
Последнее он подчеркнул и был им особенно доволен. У него была мера. Не чутьё, не «просится», а число, которое он ведёт с тринадцати лет и в котором знает каждое своё значение.
Мера была надёжная. Она за шесть лет ни разу его не подвела.
Пошёл он в конце апреля, когда сошёл снег и стало видно землю.
Старику он сказал, что идёт за первым корнем на дальние ямы, и это было первое враньё за десять лет, и оно далось ему легче, чем он ожидал.
Он взял на три дня еды и рассчитывал на один.
Плешь он увидел издалека и опознал сразу.
Лес шёл, шёл — и кончался.
Он не редел и не сходил на нет, как сходит лес у болота или на камнях. Он кончался чертой. По ту сторону черты стояло голое: серо-бурая земля, кочки, редкая жёсткая трава пучками, и всё это шло версты на полторы и упиралось в лес с другой стороны.
Мин прошёл вдоль опушки с четверть версты, глядя.
Черта была ровная. Не круглая, не прямая, а неправильная — как бывает неправильно пятно, — но резкая: вот сосна, вот в шаге от неё уже ничего.
Он присел и посмотрел на землю по обе стороны.
Земля была одна и та же.
Он вошёл в полдень.
Первое, что он отметил, — тишина.
Не было птиц. Он стоял и слушал, наверное, четверть часа, и не услышал ни одной, а за спиной, в лесу, они шли обычным весенним ором.
Не было и мошки, хотя стоял конец апреля и в лесу её уже подняло.
Второе, что он отметил, — тяжесть.
Она пришла не сразу, шагов через двести, и была на удивление знакомая: так бывает, когда не выспался и делаешь третий час подряд что-то, чего не хочешь. Ноги пошли хуже. Мысли пошли короче.
Он остановился и записал у себя:двести шагов, стало тяжело.
Он это заметил и не испугался, потому что это было ровно то, о чём говорили все и всегда, и он был готов.
Он смотрел, и он увидел.
Земля была полна.
Он не мог сказать «густа» — густым он называл живое, а тут живого не было вовсе. Это было другое: тяжёлое, ровное, лежащее, и оно шло от земли на высоту колена и выше, и стояло неподвижно, и его было столько, что первые минуты Мин просто смотрел и не мог оторваться.
Он присел и потрогал землю рукой.
Рука ничего не почувствовала. Земля была земля, сырая и холодная.
А смотрение говорило: полно.
Он сел прямо там, на кочку, и стал держать.
Он делал всё, как научился.
Он смотрел на то, что лежало в земле, — и одновременно помнил себя: вот я, вот руки, вот дышу, вот кочка подо мной сырая.