Потом попробовал сравнить: посмотреть на дядьку сразу после крика и на себя сразу после того, как его отругали. Дядька после крика был пустой, это он видел ясно. Про себя после ругани он не знал даже, стало ему хуже или лучше, — и это его удивило больше всего, потому что уж это-то, казалось бы, должен знать всякий про себя.
Выходило странно. Всё чужое он видел, а своё — нет. Как будто глаза были поставлены наружу и внутрь не поворачивались.
Он попробовал ещё раз пять и бросил.
И вот тогда сошлось то, что он знал с лета.
Он уже вторую неделю замечал, что перед тем как в доме начнут орать, в доме делается густо. Не у кого-то одного — вообще, в избе. Так густо, что тяжело сидеть, и хочется выйти, и он выходил и сидел за поленницей, и Лань иногда садился рядом, и Мин теперь понимал, что Лань это тоже чувствует и не знает, что чувствует.
А после крика делалосьпусто .
Пусто и тихо, и в этой пустоте дядька спал, а тётка на другое утро пела у печи.
Потом начинало прибывать снова. Медленно, день за днём, как в младшей, только быстрее.
Мин сидел на лавке в сенях и складывал это вместе.
Летом он вывел, что орут не когда что случилось, а когда набралось, и не смог найти, в чём мерить. Теперь у него было в чём. Мерить было нечем, но видно было отлично.
Значит, они его сливают.
Он подумал именно так, этим словом, потому что другого не было, а это подходило: как из бочки сливают, чтобы не перелилось. Только из бочки сливают воду, а тут сливали то, у чего нет названия, и, судя по тому, как им после делалось хорошо, сливать это было приятно.
Он посидел ещё немного и подумал вторую вещь, попроще.
Если у них сливается, а у него нет — значит у него набирается.
Проверить это он не мог никак. Он попробовал и понял, что не может: изнутри он себя не видел, а снаружи спросить было не у кого.
Он оставил это.
Спросить он всё-таки попробовал. Дважды.
Первый раз — у Ланя, на выгоне.
— Слушай, — сказал он. — А вода утром гуще?
Лань посмотрел на него.
— Чего?
— Вода. В ключе. Утром гуще, чем вечером.
— Как это гуще.
— Не знаю. Гуще.
Лань подумал. Он был неглупый и старался понять; он даже посмотрел в сторону ключа, будто оттуда могло быть видно.
— Это ил, — сказал он наконец. — С утра баламутят.
— Нет. Она чистая.
— Ну значит показалось.
И это было всё. Лань не смеялся и никому потом не рассказал, и Мин потом много раз думал, что ему тогда повезло — могло выйти хуже.
Второй раз он спросил у тётки, и вышло хуже.
Он спросил не про воду, а про людей, и спросил неудачно: он спросил, почему перед тем как ругаться, в избе тяжело.