Тётка. Дядька — большой, тяжёлый, с руками в чёрных трещинах, которые не отмывались. Старшая девочка, на два года старше Мина. Средний мальчишка, ровесник. И младшая, которая ещё не ходила как следует и всё время сидела где посадят.
Спать Мина положили в сенях, на лавке, у самой двери. Летом там было хорошо. Про зиму никто ничего не сказал.
Правила ему объяснили в первый вечер, и заняло это недолго.
— Есть будешь со всеми, — сказала тётка. — Даром никто не кормит, у меня своих трое. Воду носить будешь ты. Золу выносить будешь ты. Скотину гонять будешь с Ланем по очереди, через день.
Средний мальчишка — его звали Лань — посмотрел на Мина без всякого выражения. Ему только что отдали половину его работы, и он ещё не решил, хорошо это или плохо.
— Понял? — сказала тётка.
— Понял.
— Ну и всё.
Она ждала чего-то ещё. Мин не понял, чего, и промолчал, и тётка отвернулась к печи.
Работа была не трудная и её было много.
Вода — четыре раза в день вместо двух: на пятерых с половиной уходило вчетверо больше, чем на троих. От тёткиного двора до нижнего ключа выходило триста шесть шагов туда и триста двадцать четыре обратно, и Мин пересчитал это в первый же день, потому что старое число тут не годилось.
Зола — каждое утро, в кучу за овином. Зола была лёгкая и противная: она поднималась и лезла в горло, и если нести против ветра, то к концу першило.
Скотина — через день, с рассвета до полудня, на выгон и обратно. Гнать он умел плохо. Коровы его не слушались, потому что он не кричал, а тыкал их прутом, а тыкать было мало. Лань кричал, и его слушались.
— Ори, — сказал ему Лань на третий раз. — Чего ты молчишь. Ори на неё.
Мин попробовал орать. Вышло тонко и коротко, и корова не обернулась.
— Пень, — сказал Лань беззлобно и заорал сам.
Ели три раза. Мину клали столько же, сколько Ланю, и он посчитал и убедился, что столько же: тётка мерила ложкой и мерила честно. Только Лань съедал своё и лез в общий горшок за добавкой, а Мину лезть было нельзя. Ему этого не говорили. Он попробовал один раз и увидел, как тётка на него посмотрела, и больше не пробовал.
К концу второй недели он всё время хотел есть. Не сильно — ровно, как ноет зуб.
Старшая невзлюбила его сразу и не скрывала.
Причина была простая и справедливая: до Мина ей клали больше. Тётка мерила честно, только горшок остался тот же, а ртов стало на один больше, и старшая это посчитала раньше, чем Мин.
Бить она не била и дразнить не дразнила. Она делала мелкое. Снимала его рубаху со стены и клала куда-нибудь, чтобы он искал. Ставила ведро в сенях так, чтобы он задел в темноте. Говорила «а он опять сидит», когда он сидел, — и говорила это не ему, а в воздух, при матери.