Квазимодо прикинул, будут ли на обед лепешки? Вряд ли, на время, необходимое для приготовления полноценной жратвы, Кехт не расщедрится.

Плеск купающихся «тюленей» перекрыл торжествующий вопль — один из моряков демонстрировал товарищам жемчужину величиной с ноготь мизинца.

Квазимодо и Ныр переглянулись. Фуа поспешно вытянул ногу вперед и неестественно оттопырил большой палец.

К берегу подбежали матросы, до сих пор уклонявшиеся от бессмысленного бултыхания в воде. Некоторые без раздумий полезли в воду в одежде. Началась азартная охота. Работая ножами, охотники безжалостно вскрывали раковины, отшвыривали пустышки и лезли под ноги товарищей за новыми моллюсками. Вода на мелководье помутнела от взбаламученного песка. Иногда добычей «ныряльщиков» становился розоватый шарик жемчуга. Ни в какое сравнение с содержимым захороненного мешка подобные крохи не шли, но охотникам не было с чем сравнивать.

Ныр жалобно засопел, предчувствуя, что у него сейчас будет уйма работы. Но все кончилось по-иному.

В воде были все: нырял, взбрыкивая татуированными конечностями, Нога, с головой окунался молчаливый Куп, воодушевленно орала и фыркала новоявленная команда драккара. Летели брызги с бород и спутанных волос. Даже капитан Кехт соизволил войти по колено в воду и оглушительным голосом пытался навести порядок в добыче розовых ценностей.

Истошный вопль оборвался громким плеском. Взбили белую пену мозолистые пятки, в последний раз мелькнула беззащитно-бледная задница, и моряк, забредший чуть глубже товарищей, исчез в воде.

Квазимодо только рот открыл — не похоже, чтобы исчезнувший нырнул, но что с ним могло случиться? Там воды разве что по грудь.

Ныр, мгновенно забыв о сведенной судорогой ступне, вскочил на ноги.

Большинство моряков в шуме и гаме не заметили происшествия. Несколько человек повернули головы на отчаянный вопль, да капитан Кехт замер, всматриваясь в воду подальше от берега.

Потом все стало куда страшнее.

Голубая вода бухты покрылась темными пятнами-головами. Квазимодо оторопело уставился на ближайшую башку — широкую, с преувеличенными, словно у тряпичной куклы, чертами лица, — рыбий или жабий рот, неопределенно-мясистый нос, отвисшие дряблые щеки. Вот только красноватые глазки выглядели хоть и выпуклыми, но совсем крошечными. Колыхались в воде длинные темные волосы. Что-то человеческое в существе определенно было, но уж чересчур много было и нечеловеческого. Одна рыбья, в разводах, кожа чего стоила. Но глазки смотрели осмысленно, и в них светилось слишком много всего: и ненависть, и отвращение, и требование что-то сделать. Вору с чудовищной ясностью стало понятно — нужно немедленно объяснить, что сам он ни в чем не виноват, что он все исправит, что он добрый и честный, и ему стыдно, и его нужно понять и пожалеть.