Маша звала и меня.

Не один раз звала. Присылала фотографии: то мелкий в смешной шапке, то мелкий с ложкой, то весь перепачканный кашей по самые уши. Подписывала: «Пап, приезжай. Он уже ходит». Потом: «Пап, он уже говорит». Потом просто: «Пап, ну сколько можно?»

А я всё отвечал: после выпуска. После ремонта. После комиссии. После того, как вот этих пристроим. После того, как у Карпова с документами решим. После того, как Сычёва в техникум протолкнём.

Лена как-то сказала по телефону:

— Ты хорошим людям всю жизнь отец, только родным вечно «потом».

И ведь не поспоришь.

— К морю не хочу, Жень, — сказал я наконец. — А к дочке… съезжу. После вас — съезжу.

Сам сказал — и сам понял, как это прозвучало.

После.

У меня всё в жизни было после.

Костёр стрельнул искрами. Пашка вытащил шашлык, подул, откусил и скривился. Я ухмыльнулся, чтобы он не видел. Говорил ведь не класть на огонь. Говорил? Говорил. Но когда Пашка кого слушал?

— Сгорел…

Я глянул на его почерневший кусок и покачал головой:

— Пашка, а я тебе говорил: не надо держать так близко к огню, — я поднял палец. — Что посеял, то и… хм… жуёшь.

— Так я ж чуть-чуть…

— «Чуть-чуть», — Димка скривил рожу. — Ты его ещё и крутил, как пропеллер.

— Сам ты пропеллер.

Пацаны снова захихикали, и я на секунду позволил себе расслабиться. Вот так и должно было быть. Вот так и нужно праздновать совершеннолетие: не пьянкой где-то в баре, а у костра, с шашлыком, с дурацкими шутками и в компании своих.

Передо мной сидели будущие взрослые, которым я пытался дать шанс на нормальную жизнь. Не знал, дал ли. Наверное, никогда не узнаю. Лето закончится, они разъедутся — кто в Питер, кто в Минск, кто в Москву — и через десять лет вспомнят обо мне разве что смешные случаи на уроках.

И это было нормально.

А потом из темноты вылетел Лёха.

Без своей обычной ухмылки. Белый, как мел.

— Семён Семёныч… — голос у него сорвался. — Там Костян… он железку нашёл.

Я поднялся сразу.

— Где?

— В овражке. Мы… мы просто отошли. Он сказал, что граната, но я не…

Последние слова я уже почти не слушал.

— Всем сидеть у костра! — рявкнул я так, что смех оборвался мгновенно. — С места не вставать! Димка, за старшего. Никого за мной не пускать!

— Семён Семёныч, а что…

— Сидеть!

Я пошёл за Лёхой в кусты орешника, раздвигая ветки перед собой. Земля здесь была неровная — овражек, поросший травой. В темноте пахло сыростью, прелыми листьями и речной водой.

— Кость! — позвал я. — Епифанов, голос подай!

— Я здесь…

Голос был близко. Слишком близко.

Я спустился на три шага и увидел его. Костя сидел на корточках возле свежеразвороченной земли и держал в руках, что-то ржавое. И стоило мне пройти еще метр, я увидел, что именно он откопал…