Чёрт… если они зайдут на сеновал, я бы успел снять одного. С Геной — двоих. А после — нас убьют.
Я тихо выдохнул, и тут дверь на сеновал медленно отворилась и проржавленные петли жалобно взвыли. Я вжался в сено, насколько позволяла худая спина, и стиснул шейку приклада берданки так, что побелели костяшки.
Напротив в тени скорчился Сидоров. Дышал он как загнанный бык: грудная клетка ходила ходуном, с каждым выдохом изо рта вырывался свистящий хрип. Мне до одури хотелось вмазать ему локтем по рёбрам и прошипеть: «Заткни дыхало!», — но я лишь скрипнул зубами.
Любой звук сейчас — билет на тот свет. Надеюсь, у него хватит ума не чихнуть от пыли…
В косом прямоугольнике дверного проёма возник силуэт. Немец.
Я заметил каждую мелочь: как на ремне у него болтается фляга, как на прикладе К98к стёрлась краска, как он щурится от рассветного света. Я смотрел на него как на мишень, и палец сам лёг на спуск.
Но стрелять — значит подписать всем приговор. Коля внизу, Даша, Петя… один выстрел — и они уже не спрячутся.
«Не трогай сено, здесь никого нет, — шептал я про себя. — Просто уйди».
И тут фриц медленно присел на корточки, чтобы рассмотреть что-то на полу…
Глава 10
Я рассматривал его периферийным зрением, мысленно матерясь. По опыту прошлых войн помнил, что у некоторых бывалых бойцов особая чувствительность к прямому взгляду врага. На голове — обтекаемая каска М35, тускло поблёскивающая в косых лучах, с едва заметным серебристым силуэтом орла на левом боку. Форма — стандартная пехотная: мышастого цвета мундир образца тридцать шестого года с тёмно-зелёным воротником, на котором светились ромбовидные петлицы. На груди, оттягивая ткань, висел пузатый подсумок, ещё один — на поясном ремне, рядом с фигурной флягой в войлочном чехле.
Фриц что-то посмотрел на земле, разогнулся, размял шею и буркнул себе что-то под нос. Я уже готовился потянуть спусковой крючок берданки, но немец, от души чихнув, махнул рукой, резко развернулся и пошёл к выходу. Дверь хлопнула, отрезав яркий свет, и на сеновал снова вернулись полумрак и запах пыли.
Пронесло. Он нас не видел. Я разжал пальцы на прикладе и беззвучно выдохнул, чувствуя, как по вискам стекает холодный липкий пот.
Посмотрел на Гену, а тот чуть по стене не сполз на нервной почве. Только вот…
«Не расслабляйся!»
В тот же миг голоса снаружи стали ещё громче. Я чётко определил немецкую речь, даже немного понял, о чём они говорили. Всё же в школе я учил немецкий и английский. Практики, разумеется, не было, но, как говорится, знания не пропьёшь.
Мне нужно иметь представление о том, что делает враг — я подполз к щели в стене, прижался лбом к доске и начал зыркать по сторонам, насколько позволяла та самая щель.