Я взял мешок, вытащил оттуда скомканные деньги, которые дед засунул туда, и протянул их машинисту.
— Это всё, что у нас есть! Берёшь?
Михалыч посмотрел на деньги, потом на деда, потом на Зосю, которая выглядывала из-за моей спины.
Глава 4
Михалыч не сразу взял деньги. Он долго смотрел сначала на меня, затем на бумажки. Но, когда они оказались в его грязной, покрытой мазутом руке, мне стало… смешно.
Это было нелепо. Деньги — бумага, обычная бумага, которая завтра, возможно, вообще не будет иметь никакой ценности. А сейчас это прям билет в жизнь…
— Ну? — не выдержав, протянул я. — Берёте?
Машинист перевёл взгляд на деда. Тот смотрел в ответ, чуть ссутулившись, и нервно кусал губы. Потом Михалыч посмотрел на меня и, наконец, на Зосю. Девчонка выглядывала из-за моей спины, пальцы её вцепились в рубаху так, что ткань натянулась.
Я обернулся, посмотрел на её грязное лицо и дрожащие губы. Но Зоська молчала: она, как и все, ждала ответа.
— Ладно, — выдохнул Михалыч, пряча деньги в карман засаленных штанов. — Хрен с вами. Полезайте. Только, парень… — он ткнул в меня толстым, чёрным от угля пальцем. — Ты остаёшься!
Я кивнул, принимая решение. Получилось… фух, как будто камень с души упал. Я вернулся за Зоськой, и я отправил её подальше отсюда.
— Дед, давай! — я подтолкнул Фёдора к паровозу. — Залезай!
Но дед не сдвинулся! Он обернулся и смотрел на меня очень внимательно. Он ведь не сразу понял, что я сделал. Не понял, что я «обменял» себя на сестру. И когда, наконец, до него дошло, он, словно не веря своей догадке, еле слышно спросил:
— Это… это как так… остаёшься? А как? А почему…
— Я вас догоню. Дедуль.
— Чего-чего⁈ — его голос сорвался, он схватил меня за плечо, да так сильно, что стало больновато. — Стаська, ты чего несёшь⁈ Ты с нами поедешь! Я не для того… Михалыч! Мы все поедем!
— Федя, я сказал — парень не едет! — рявкнул машинист, наблюдая за этой сценой. — Некуда его совать!
— Тогда я не поеду! — дед убрал руку с моего плеча, но теперь пришла моя очередь сжимать его руку.
— Дед. Дед, послушай меня, — я сделал шаг в сторону и посмотрел в его глаза. — Мне девятнадцать лет! Ты посмотри, какой я кабан! Думаешь, я не справлюсь? Ха!
— Но война…
— А чего война? Ты же сам слышал — людей не хватает. А я молодой, резкий, быстрый, я справлюсь, обещаю!
— Обещаешь… — он повторил это слово и скривился. — Стаська, ты… немец прёт!
— Ты же сам говорил, что там этот немец. Две недели и прогоним, — сказал я тихо, но твёрдо. Других вариантов нет, ты же знаешь.
Он ничего не ответил, закрыл рот, и лицо скривилось, затем пошли слёзы. Он быстро смахнул их, но я уже увидел, как он плачет.