— Дед, — я опустил его руку. — Ты должен довезти Зоську, понимаешь? Теперь это — твоя главная цель! И это сделать можешь только ты, никто другой! Понял⁈

Фёдор отвернулся. Секунду помолчал. Потом выдохнул — длинно, рвано и кивнул. Один раз.

— Ладно. Ладно, Стаська… — он поднял на меня красные глаза. — Только… ты это… ты береги себя. Слышишь?

— Слышу, дед.

Он ещё секунду помедлил, потом схватился за холодные железные поручни. Руки у него скользили по мазуту, он кряхтел, тянул себя вверх, но лез. Серёга, тот самый зелёный помощник, нагнулся сверху, подхватил старика за шиворот телогрейки и втянул в будку.

И теперь оставалась сестрёнка…

Она не слышала, о чём мы говорили с дедом. Но как будто понимала. Она стояла, вцепившись в меня, и смотрела снизу-вверх такими глазами, что у меня внутри всё оборвалось.

— Стасик… — её голос сорвался на писк. — Почему… ты?

— Я потом приеду, Зось.

— Нет! — она вцепилась в мою руку обеими ладошками, впиваясь ногтями так, что стало больно. — Нет! Мы же вместе! Ты обещал!

Вокруг гудела, материлась и кричала станция. Паровоз надсадно гудел, выпуская клубы белого пара, лязгали сцепки вагонов. А я стоял перед девятилетней девочкой и пытался соврать ей так, чтобы она поверила.

Выходило хреново. Мой опыт, мой возраст, всё то, чем я был в прошлой жизни — Семён Семёныч, лейтенант в отставке, учитель, — всё это сейчас было бесполезно. Потому что передо мной стоял ребёнок. И ребёнок этот чувствовал ложь.

— Зоська, послушай меня, — я взял её лицо в ладони. Грязное, в слезах и копоти. — Я должен вернуться. Понимаешь?

— Куда вернуться⁈ — она затрясла головой. — Там бомбы! Стас, не бросай меня!

— Мурзик, — выпалил я.

Она замолчала, нахмурилась, затем быстро заморгала:

— Что… Мурзик?

— Мурзик остался, — я говорил быстро, чеканя слова, глядя ей прямо в глаза. — Я подожду, когда всё уляжется, заберу его, чтобы не потерять, и привезу. Понимаешь? Привезу!

Я поступил очень плохо. Манипулировать такими вещами было слишком грязно. Но только так я мог убедить её поехать с дедом. Поэтому выбор был очевидным: использовать её привязанность к котёнку или оставить её здесь вместе с собой и дедом — в городе, который разносят фашисты.

Я выбрал жизнь. Её будущее.

— Мурзик… — повторила она тихо.

— Да. Я вернусь за ним, подожду день-два, заберу и догоню вас. Дед довезёт тебя до тёти Маши. Ты помнишь тётю Машу?

Она кивнула, а её губа всё ещё дрожала.

— Вот и хорошо! Ты поедешь с дедом, а я возьму Мурзика и приеду следом. Обязательно.

— Поклянись, — вдруг сказала она. Вот так, просто и прямо, как умеют только дети.