— Ладно, — буркнул вслух. — Прорвёмся.

Главное — оружие и еда.

Я развернулся и пошёл прочь от перрона. Через депо, через щель в заборе, но станция не хотела меня отпускать.

Люди бежали навстречу, таща на себе скарб, детей, стариков. Кто-то бросил чемодан, и он раскрылся посреди прохода, раскидав по земле женское бельё, банки с вареньем и рамки с фотографиями. На них наступали, их втаптывали в асфальт, даже не глядя вниз.

— Да твою же, — я чуть было не сбил паренька, который летел на меня, не глядя перед собой.

— Эй, парень! — кто-то схватил меня за локоть.

Я застопорился, обернулся и увидел женщину с бледным лицом, прижимающую к груди свёрток.

— Где поезд на Минск? Где⁈

— Уже ушёл, — я попытался выдернуть руку. — Отпустите!

— Как ушёл⁈ А мы⁈ — она начала кричать, вытаращив глаза. — Куда нам⁈

— На восток! — рявкнул я ей в лицо. — Идите на восток, вдоль путей!

Она отпустила меня, отшатнулась, затравленно оглянулась и бросилась в толпу, расталкивая всех локтями.

«Чёрт возьми, и как мне через вас пробиваться?»

Я попытался протиснуться к выходу с перрона, но тут дорогу мне преградила группа красноармейцев. Они тащили на брезенте раненого. Тот стонал, весь перемотанный окровавленными бинтами, из-под которых торчали обожжённые куски мяса.

— Разойдись! — орал сержант. — Путь дай!

Я прижался к стене, пропуская их. Лицо раненого оказалось в полуметре от меня. Глаза открыты, в глазах скорая смерть. Он смотрел на меня, но уже не видел. Слюна с кровью текла из уголка рта, и я понял, что он умрёт. Может, через час, может, через десять минут. Лёгкие пробиты. Пневмоторакс. Ему нужен врач, аппарат, чистая палата. А не брезент на перроне.

Но кому есть дело до моих мыслей? Правильно, никому…

Я решил двигаться дальше, ведь каждая лишняя секунда, проведённая здесь, была риском. Я запросто мог вляпаться в не самую приятную историю. Например, меня могли приметить и забрать в какую-нибудь рабочую команду. Или же вот взбредёт в голову вояке арестовать меня, приняв за дезертира. Документа-то нет.

А ещё меня мог просто прибить случайный осколок или кусок кирпича. Ведь Гродно и дальше бомбили…

И когда я почти добрался до выхода, и даже увидел ворота, за которыми были двор и спасительный переулок, небо над городом «заорало»!

Звук был другим. Не тот глухой звук, к которому я уже начал привыкать. Это был нарастающий свист. Тонкий, сверлящий мозг вой, который с каждой секундой становился всё громче и выше. Я знал этот звук. Слишком хорошо знал.

— Ложись! — я заорал, закрывая руками уши. — Воздух! Ложись! — открыл рот, чтобы меня не оглушило.