Старик остановился в пяти шагах. Оглядел Илью снизу вверх — сапоги, мокрые штаны, куртку, лицо. Задержался на куртке. Потом посмотрел на камень, как будто проверял, на месте ли он.
— Живой? — спросил старик.
Спросил он не у Ильи, а куда-то в сторону, как спрашивают сами себя.
— Живой, — ответил он сам себе и кивнул. — Ну и слава Николе, а то мёртвых не берут.
— Простите? — сказал Илья.
— Нюта, — сказал старик, не оборачиваясь. — Пиши.
Девушка скинула короб, вынула из него свёрток бересты и уголёк, присела на корточки и положила бересту на колено. Посмотрела на старика.
— Пиши, — сказал старик. — Находка мужеска пола. Лет… — Он прищурился на Илью. — Лет полста. Без малого.
— Сорок шесть, — сказал Илья машинально.
— Сорок шесть, — поправился старик. — Вишь, говорит. В разуме, значит. Пиши: в разуме. При себе куртка.
— Какая куртка, деда?
— Ну, такая. — Старик пошевелил пальцами в воздухе. — Рыжая. Блескучая.
— Рыжая блескучая, — повторила Нюта и стала старательно водить угольком.
— Послушайте, — сказал Илья. — Я не понимаю, что вы пишете. Мне нужен телефон. У вас есть телефон? Или где-то рядом деревня? Я из отряда «Ориентир», мы…
— Сапоги, — сказал старик. — Пиши: сапоги резиновые. Худые?
Он вдруг нагнулся и ткнул слегой Илье в сапог — не больно, как тычут в бок лошади, проверяя, что она стоит.
— Не худые, — сказал Илья. — Слушайте, ну хватит…
— Не худые, — сказал старик Нюте. — Пиши. Штаны мокрые, это не пиши, это высохнет.
— Что у тебя в руке? — спросила Нюта у Ильи. Она смотрела на него с таким жадным любопытством, с каким дети смотрят на пожарную машину.
— Фонарь, — сказал Илья.
— Фонарь, — сказала Нюта и записала. — Деда, у него фонарь. Как у Николы.
— Не богохульствуй.
— Я не богохульствую, я пишу.
Старик подошёл ближе. От него пахло дымом, дёгтем и мокрой шерстью. Он снизу заглянул Илье в лицо, и глаза у него оказались светлые, хитрые, совсем не старые.
— Ты не бойся, — сказал он. — Ты не бойся, мил человек. Вышел — и ладно. Тебя Савватей Кузьмич нашёл. Мохов. Из Ближних Мхов. Слыхал?
— Нет, — сказал Илья.
— Ну, ещё услышишь. Руку дай.
— Зачем?
— Дай, говорю.
Илья, сам не понимая почему, протянул руку. Может быть, потому, что всю жизнь сам говорил найденным: «Дай руку» — и они давали. Старик достал откуда-то из-за пазухи моток красной нитки, оторвал зубами конец и обвязал Илье запястье — два раза вокруг, поверх мокрого манжета, — и затянул узел, тоже зубами, наклонившись к самой руке.
— Вот, — сказал он, распрямляясь. — Моё.
— Что — ваше?
— Ты, — сказал старик просто. — Чтоб никто не перехватил. Тут у нас грибников полно, а я первый.