Савватей Кузьмич обернулся. Смотрел он долго, и лицо у него было не обиженное, а задумчивое.
— Продаю, — сказал он наконец. — Ну, продаю. А ты что ж — дарма хотел? Ты сидел у камня, дрожал. Ещё бы ночь — и у тебя бы ноги отнялись, а ещё бы ночь — и Водило бы тебя в окошко положило, как корову. Без меня ты бы в болоте лежал. А что я с тебя денги беру — так и вы там, на том боку, за спасение денег не берёте, что ли? Берёте. Только не с того.
— У нас за поиск не платят, — сказал Илья. — Это бесплатно. Мы волонтёры. Добровольцы. Сами едем, на свои деньги, на своём бензине. Никто ни копейки не берёт.
— Ни копейки?
— Ни копейки.
— А живёте с чего?
— Работаем. Я — сметчик. Ступа… это друг мой — он ветеринар. Работаем на работе, а в выходные ищем.
Савватей Кузьмич подумал. Долго думал — с полверсты.
— Ну так у вас и не находят, — сказал он.
Илья открыл рот и закрыл.
Он хотел сказать: находят. Девяносто процентов находят, это статистика, у нас таблица есть. Находят живыми. Бабку под Лихославлем нашли. Грибника под Весьегонском нашли. Сотни нашли. Он хотел сказать — и вдруг увидел снег на кочках под Конаковом, мороз минус десять, и ёлку, под которой лежал мальчик, свернувшись на собственной куртке, в четырёхстах метрах от последнего прочёса. Пятьсот тридцать три шага. Он их потом мерил.
Ничего он не сказал.
Савватей Кузьмич, видно, почуял, что попал куда-то не туда, куда целился. Он отвернулся и долго правил Ласточкой, хотя править было нечего — дорога шла прямо.
— Ты не серчай, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Я так, по-простому. Я ж понимаю, что ты не со зла бегал. Я сам бы, может, побежал. Только мне бежать некуда, у меня Дарья да трое. Мне с тебя кормиться. А что две гривны — так это ещё хорошо, что две, это ещё на соль, на керосин, да подати, да… — Он запнулся. — Да есть у меня в городе один… человек. — Он помолчал. — Впрочем, тебе без надобности.
— Кто?
— Без надобности, говорю.
Ласточка фыркнула, как будто тоже знала, о ком речь, и не одобряла.
Ехали молча. Илья достал из-под куртки Нютину калитку, разломил пополам и, подумав, протянул половину вперёд, через плечо Савватея Кузьмича. Старик посмотрел на калитку, на Илью — и взял.
— Нютка, — сказал он, жуя. — Вот ведь. Говорил же — не кормить.
— Она сама.
— Сама, сама. У меня все сами. — Он прожевал и вздохнул. — Девка хорошая. Только дурная. В бюро ей. В розыск. Ухвату под начало — пёс бы с ним, с Ухватом, да кто её возьмёт? А в грибники — не хочет. Брезгует, — сказал он с горечью и как будто с гордостью. — Дедовым хлебом брезгует. А ест.