— Напишите «исправный, без заряда», — сказал Илья. — Так будет точно.
— Без заряда — это мёртвый.
— Без заряда — это без заряда. Мёртвый — это когда заряд есть, а он не работает.
Тюрин смотрел на него долго и, кажется, с ненавистью. Потом записал. Савватей Кузьмич на лавке тихо засмеялся в бороду.
Дальше пошло легче. Компас Тюрин осмотрел, покрутил, подождал, пока стрелка успокоится, и записал «годный» — с явным удовольствием, что хоть что-то годное. Фонарь щёлкнул туда-сюда, фонарь светил, и Тюрин сказал «ишь ты» и записал «фонарь земной, живой». Сухари записал как сухари. Зажигалку — «огниво земное». Над блокнотом задумался.
— Писанное?
— Моё. Личное.
— Личное у находки не бывает, — сказал Тюрин, но без злобы, как говорят «дождь сегодня». — Ну, а писанное что? Песни?
— Записи о поиске.
Тюрин полистал. Илья стоял на крашеной половице и смотрел, как чужие пальцы в чернилах листают страницы, на которых его почерком было написано «Шульгин Артём, 11 л., рост 140, куртка синяя с капюшоном, ушёл в субб. около 14:00», и «Тёпа», подчёркнутое дважды, и «квадрат 14 — пусто», и «1 окт. День 1». У него вдруг вспотели ладони.
— Блокнот исписанный, — сказал Тюрин и записал. — Писанное — не по нашей части, это Палата, если надо будет. Носильное и для письма оставляем при находке. Прочее — в кладовую, под опись, до оценки.
— А куртка?
— Куртка — носильное. Оставляем. — Он подумал. — Пока.
— Бит? — вдруг спросил он, не поднимая головы, и Илья не сразу сообразил, что вопрос к нему.
— Что?
— Бит, спрашиваю? Синяки, раны, увечья. Плечо у вас вон как держите.
На лавке Савватей Кузьмич перестал смеяться. Он не шевельнулся и не посмотрел на Илью, — он смотрел на свою шапку, которую мял в руках, — но Илья спиной почувствовал, как он ждёт, и вспомнил Нюту: «Не со зла, а для науки». Что там по Уставу за побои находке, он не знал. Но догадывался, что «прибавка за живьё» и «бит слегой» в одной графе уживаются плохо.
— Упал, — сказал Илья. — В Глуши. На корень.
Тюрин записал «упал». Савватей Кузьмич продолжал мять шапку.
— Руку, — сказал Тюрин. — Левую.
Илья протянул руку. Красная нитка на запястье за два дня потемнела, разлохматилась и стала похожа на ту, какую бабушки в Кимрах повязывали от сглаза. Тюрин достал из ящика ножницы — большие, портновские, с одним кольцом, обмотанным тряпкой, — и примерился.
— Погоди, — сказал Савватей Кузьмич.
Он встал с лавки, подошёл, и сам, корявыми пальцами, распустил узел, который сам же и завязал. Нитка не давалась. Тогда он кивнул Тюрину, и Тюрин перерезал её, аккуратно, не задев кожи. Савватей Кузьмич подобрал обрезки с конторки, намотал на палец и сунул в карман зипуна.