В понедельник, двадцать восьмого, «Ориентир» стоял в Старом Кашине уже вторые сутки. В понедельник Илья перевешивал размокшую ориентировку на стекле «пазика» и раздавал квадраты. А Тёму в это время везли сюда на телеге, может, той самой дорогой, по той самой гати, и тот же Тюрин, с той же кривой пуговицей, писал про него «ухаст». Понедельник, вторник, среда. Трое суток сорок человек ходили по Вязовому мху цепью, с шагом десять метров, светили под каждую ёлку, — а он был здесь.
Последний столбец, узкий, без заглавия. В строчке 4112 там стояло что-то мелкое, другими чернилами — не тюринскими рыжими, а чёрными, — и другой рукой, бисерной, с сильным наклоном: «св.».
Илья посмотрел выше и ниже. У 4115 в узком столбце тоже что-то было, он не разобрал. У 4116 было пусто. У него самого — пусто. Что такое «св.»? Свободен? Свят? Свёрнут? Сведён — куда?
Он поймал себя на том, что уже наклоняется над конторкой, и выпрямился. В коридоре зашаркало.
Тюрин вошёл с печатью в руке, раскрасневшийся и победительный, — и остановился. Он не видел, наклонялся Илья или нет. Но он увидел, куда Илья смотрит.
— Артём, — сказал Илья. Он хотел сказать спокойно, координаторским голосом, а вышло громко, на всю келью. — Четыре тысячи сто двенадцать. Это Шульгин? Шульгин Артём, из Старого Кашина? Где он?
Тюрин побелел. Это было видно сразу: он был светлый, а стал белый, как побелка на потолке, и даже бородка как будто посветлела. Он шагнул к конторке, бросил печать мимо, она покатилась по полу, — и захлопнул журнал обеими руками, плашмя, как захлопывают крышку погреба, когда туда лезет кошка. Под сводами гулко ухнуло.
— Не положено! — сказал он тонко. — Журнал… не для находок! Вы… На половицу! Я сказал — на половицу!
— Я на половице. Где мальчик? Он здесь? В отсидке? Мне нужно его видеть. Я его искал, понимаете? Там. Я его искал пять суток, его мать…
— Не знаю я никакого Шульгина. — Тюрин держал журнал прижатым, будто тот мог открыться сам. — Нету у нас Шульгиных. Евлампий! Евлампий Савич!
Евлампий Савич оказался рядом, за дверью, — пожилой, кривоногий, в фартуке поверх армяка, с кольцом ключей на поясе и с глазами человека, которого ничем уже нельзя удивить, даже трактором. Он посмотрел на Тюрина, на печать на полу, на Илью.
— В Отстойник его, — сказал Тюрин. — Сейчас. Опись — потом, я допечатаю.
— Без печати не примут, — сказал Евлампий Савич.
Тюрин застонал, поднял печать, подышал на неё, ткнул ею в опись, не глядя, косо, так что Никола с фонарём лёг на бок, — и сунул опись Евлампию Савичу.
— Ведите.