Да, Любека убил я, воткнув в его глаз попавшуюся мне в камере соломину. Прочная соломина была, крепкая… Впредь, тюремщики по сто раз станут проверять подстилки узников.

— Этот, который Эдди, он точно сам повесился или ему помогли? — вмешался маг.

Сестры переглянулись.

— Ну, господин Габриэль, кто же теперь это скажет? Мальчика нашли в старой башне, свидетелей не было. Он висел на балке, а под ногами валялась опрокинутая бочка. Говорили, что удавился от стыда. Мол, убил жену своего начальника, который был добр к нему. Мертвого уже не спросишь.

У меня же были сомнения, что мальчишка повесился от стыда. Нет, такие как он от стыда с собой не кончают. Что-то другое. Ему кто-то помог. Либо первый бургомистр, либо Жан Оглобля. А бочку можно и подложить (подкатить, то есть), для правдоподобия. Но, у мертвеца уже точно, не спросишь. Физиономия Габриэля говорила, что мертвого тоже можно спросить! Хорошо, что у него хватило ума не высказать это вслух. Сестры бы не поняли. Да и я тоже.

Стараясь отвлечь мага от нечаянных слов, я спросил о другом.

— Гертруда, но ты же мне сама говорила, что слышала голоса троих — Лабстермана, Любека и Эдди? Ты не стала рассказывать про бургомистра?

Женщина стыдливо потупилась. За нее ответила Эльза.

— Любек и Эдди уже были мертвы. К нам пришла дочь господина Лабстермана, плакала, убивалась и просила, чтобы мы ничего не говорили о ее отце. Она и так вдова, у нее двое детей. Если бы казнили отца — то конфисковали бы и его имущество, ей бы пришлось нищенствовать. Нам стало жаль бедную женщину. В конце-концов, это не бургомистр убил нашу сестру, а Эдди.

— Только из-за этого? — нахмурился я. Что-то мне тут не нравилось. Все-таки, я немного знал сестер Уты.

— Да, девочки, лучше бы вам сказать правду, — поддержал меня маг.

Ну, с высоты его возраста и я, и Гертруда с Эльзой (а мы с ними были ровесниками), были сущими молокососами, а вот сестричек такое обращение повергло в оторопь.

— Ну, так вы говорите, говорите, не стесняйтесь, — дружелюбно попросил маг, взмахнув левой рукой, словно бы отгоняя назойливую муху.

Сестры, вероятно, даже услышали жужжание, потому что тоже помахали руками, а потом начали говорить.

— Дочь Лабстермана сказала, что если я расскажу про ее отца, то он на допросе расскажет, что это я подсыпала снотворного Артаксу. И что бургомистр скажет, что я хотела купить для вас яд. Что знала, что он собирается продать вас на рудник графа Флика и, что была с ним в сговоре, — призналась Эльза.

Глядя на сестру, начала признаваться и Гертруда.

— Дочь Лабстермана еще пообещала, что если никто не узнает о ее отце, то город снизит налог на наследство наполовину. Стало быть, мы заплатим не пятьсот талеров, а двести пятьдесят. При этом — двести пятьдесят талеров Лабстерман отдаст нам сам, безвозмездно.