Глава 1
17 июля 1941 года.
Белорусская ССР
476-й километр
Варшавского шоссе.
Раскалённый воздух дрожал от летнего зноя, заставляя механиков-водителей буквально задыхаться от жары. Они хватали уличный воздух открытыми ртами через распахнутые смотровые люки, но особого облегчения это не приносило — раскаленный двигатель превращал боевое отделение танка в настоящую душегубку.
Пыль, поднятая гусеницами и колёсами тяжёлой бронированной техники, висела вдоль всей дороги плотной серо-жёлтой взвесью, медленно оседая где только придётся: на казённике орудия, на открытой боеукладке, на форме. Она забивала поры кожи и оставляла на языке вяжущий вкус сухой глины и подгоревшего трансмиссионного масла.
Обер-лейтенант Фридрих Хёнфельд — командир роты 4-го мотоциклетного батальона, приданной передовому отряду 4-й танковой дивизии вермахта, пристроившийся на откидном сиденье командирского полугусеничника «Ханомаг»[1] , так же, как и все остальные члены экипажа изнывал от жары и пыли. Мало этого, каждая колдобина этих чёртовых «russische Rollbahn» отдавалась в его пятой точке болезненными уколами не ко времени разыгравшегося геморроя.
Жесткая кожаная кобура «Вальтера» натёрла бок до жгучей красноты, а китель насквозь пропитался потом и мерзко лип к лопаткам. Фридрих сглотнул — во рту было сухо, как в пустыне. Даже глотать приходилось с усилием — горло продирало словно крупным наждаком.
«Эта война меня доконает! — горестно подумал Хёнфельд, прикладываясь к фляге с теплой водой, такой же отвратительной на вкус, как и всё вокруг. — Даже если она продлиться всего лишь несколько месяцев, как обещал с высокой трибуны сам фюрер».
Вслух, разумеется, он этого не сказал, хоть и был полностью уверен в надёжности и преданности своего экипажа. Но он всегда следовал проверенному временем правилу: «Hilf dir selbst, so hilft dir Gott» (Помоги себе сам, и Бог тебе поможет), поэтому в таких вот щекотливых моментах предпочитал держать рот на замке.
Рёв мощных моторов авангарда передовой группы Эбербаха[2] сливался в сплошной гул, сквозь который пробивались отрывистый лязг траков, металлический скрежет подвесок и хриплые обрывки команд по рации. Хёнфельд нервно поправил бинокль на груди, скользнув пальцами по пропотевшей коже, оставляя тёмные полосы дорожной грязи на шее.
Что творилось внутри закрытых боевых отделений «троек» и «четверок»[3] , шедших в голове колонны, и в которых температура давно перевалила за пятьдесят градусов, обер-лейтенант старался вообще не думать. Если ему так хреново на воздухе — его бронетранспортёр был с открытым верхом — то каково приходится механикам-водителям танков? Только железный германский Ordnung позволял держать строй в этом пыльном раскаленном аду, и машины безостановочно шли вперёд.