— … dann hätten wir die ganze Welt erobert (…тогда мы бы завоевали весь мир), — пафосно продолжал вещать грёбаный немец.

Ага, завоюете вы хрена лысого, а не весь мир! Хотя странно всё это… Мне казалось, что я совсем не помню немецкого со времен средней школы. А тут само собой всё выскочило. А вот подробности моей взрослой жизни никак не хотят проявляться. Одни смутные обрывки, не позволяющие составить полной картины.

— So muss ein Soldat sein Vaterland verteidigen! (Вот так солдат должен защищать свою родину!)

Всё же интересно, о ком это он? Чтобы немец так распинался перед русским… Интересно, что же такое он совершил, что этого властного фрица так проняло?

— Bereitet ein ehrenvolles Begräbnis vor. Ein Held verdient ein Heldengrab. (Подготовьте достойные похороны. Герой заслуживает могилы героя[1] .)

Я не знал немецкого настолько хорошо, чтобы свободно разговаривать — ну, не тот уровень был у нас в школе, но слово «Begräbnis» — похороны — я знал. И еще «Held» — герой. Понятно — они собираются похоронить какого-то русского. С почестями. Как героя. Я попытался открыть глаза, чтобы взглянуть на этого героя, но у меня так ничего и не вышло.

— Jawohl, Herr Oberst! — отозвался кто-то совсем рядом, и я почувствовал, как под чужими сапогами захрустели сухие стебли.

Голоса медленно удалялись и наконец затихли совсем. Я попытался пошевелить хотя бы кончиками пальцев на руках — безуспешно. На ногах — то же самое, никакого «привета». Вдохнуть воздуха тоже не получилось. Так что же: я и правда мёртв? Но я же мыслю! Значит, я — существую, как утверждал один из великих мыслителей. Но он ничего не говорил о том, что существовать можно и после смерти.

Когда немцы ушли, наступила звенящая тишина. Только ветер шевелил какой-то шуршащей растительностью. Ну, не может же так быть, чтобы из всех органов чувств у меня остался только слух? А если… И я тут же почувствовал запах гари и кислый аромат сгоревшего пороха. Его-то я точно ни с чем не перепутаю.

Значит, обоняние тоже появилось…

И вдруг я почувствовал, что под спиной у меня что-то твёрдое и неровное. И еще я, вроде как, сижу… Но тело всё равно не хочет подчиняться. Тогда, собрав всю волю в кулак, я сосредоточился и ударил этим «кулаком» по собственному парализованному телу.

«Давай! Ну! Давай же! — мысленно прорычал я, пытаясь разбить оковы неподвижности. — Я должен это сделать! И я это сделаю!»

И вдруг — судорога. Неожиданная, резкая и болезненная, как жёсткий удар током. Но в именно в этот момент я сумел сделать первый вдох. Короткий, хриплый, судорожный.