Я пытаюсь поднять голову, но мышцы не слушаются. Крик, рядом, буквально руку протяни… Но что кричат, мне не понять… И зло так орут… Явно что-то плохое, но откуда мне это известно — не знаю… Рук совсем не чувствую, как и ног… Похоже, контузило меня знатно… Мина или дрон? Как там мои пацаны? Все живы?

Снова вспышка стробоскопа… Я бегу? Нет, не бегу — двигаюсь еле-еле. А вернее ползу, раздирая колени и локти о битый кирпич, но ствол не бросаю — есть еще у меня, чем угостить… Передо мной оконный проём, красиво подсвеченный закатом. Но я уже точно знаю — это мой последний закат… Впереди враг — я прикрою, ведь за мной мои пацаны… а им еще жить да жить…

И опять этот белый туман. Ну, сколько можно? Давай уже, кто бы ты ни был! Похоже, что я своё отстрелял, но ни о чем не жалею. Я не могу вспомнить ничего — ни кто я, ни кем был. Но я знаю одно, правда не знаю почему: мои братишки выжили в тот день, а значит, я умер не зря! Ведь наше дело правое! Ну, давай уже, определяй меня куда-нибудь… Или мне вечно скитаться в этом светящемся тумане? Свет внезапно погас, погружая меня в кромешную темноту. Ну, вот, спасибо! Хоть какая-то движуха началась…

Сколько я пребывал в таком состоянии — не знаю. В этом мраке, казалось, не было даже самого времени. И вдруг — звуки. Голоса. Чужие, гортанные, с характерной жёсткой интонацией — наши люди так не говорят. Немецкий? Да, точно немецкий. Я его в школе учил. Когда-то давно… Хоть и хреново, но в голове что-то, да осталось…

Тогда выходит, что я… я воевал против немцев? Нет — это я помнил точно — с немцами воевал мой дед. Геройский старикан — до самого Берлина дошел в сорок пятом. Вот, и это я помню! Я же воевал против… Но на этот раз память не отвечает. Она словно закрыта на замок, а ключ потерян.

Но танки с белыми крестами на бортах и другими погаными фашистскими знаками я помню… Наёмники — открылся еще один кусочек моей памяти. Вот только на чьей стороне сражались эти потомки ненавистных нацистов? Ничего, распакую еще этот пыльный чуланчик памяти… Никуда он от меня не денется!

Голоса становились отчетливее. Один из них — жесткий, командный, хорошо поставленный — явно из старших офицеров. Знавал я таких. Он говорил что-то длинное и торжественное. Я прислушался, стараясь понять, чего это он там распинается?

— Wennalle Soldaten desFührers sokämpfen würdenwie dieser Russe… (Если бы все солдаты фюрера сражались так, как этот русский…'

Солдаты фюрера? Как такое может быть? Нет-нет, я точно помню, что после войны с немцами прошло больше восьмидесяти лет. И о каком русском он сейчас говорит? Не обо мне часом?