— Ну что, — наконец произнёс коренастый, обращаясь, по всей видимости не ко мне, — достаточно, герр Вебер?

Я медленно повернул голову. Чекисты стояли на прежних местах, но уже с опущенными в землю стволами. Худой ухмылялся, а коренастый младлей смотрел на меня с каким-то странным выражением — будто оценивал.

— Молодец! — произнёс стоявший на пороге гауптманн, момент появления которого я и не заметил. На этот раз он одет в новенькую форму старшего лейтенанта ГБ[1] . Немец прошел внутрь, размеренно хлопая в ладоши. — Браво, Коля, ты с честью прошёл эту проверку! И теперь я знаю, что тебе можно доверять. Все свободны! — громко объявил он.

Чекисты — а вернее, переодетые пособники Вебера — молча развернулись и вышли из сеновала, даже не взглянув на нас. Дверь за диверсантами закрылась с тяжёлым скрипом.

— Спасибо, Савелий, что не отказал, — произнёс немец, поблагодарив старика за устроенное представление. — А сейчас оставь нас, пожалуйста.

Дед вышел, и мы остались с гауптманном наедине.

— Садись, Коля, — Вебер указал на пук соломы у стены. — Отдышись. Я понимаю, как тебе сейчас… непросто…

— Да я чуть в штаны не наложил! — зло отозвался я, медленно оседая на солому. Мне даже изображать ничего не приходилось — руки всё ещё ходили ходуном. Вышло так, что я сыграл свою роль идеально, и Вебер мне поверил.

— Да нет, ты держался очень достойно — можешь мне поверить. Я такого насмотрелся… И пойми — это было необходимо.

— А это были твои люди? — хрипло спросил я.

Вебер усмехнулся и сел рядом, скрестив ноги.

— Не совсем мои… — признался он. — Вернее, часть из них. Тех, кто тебя допрашивал, я отбирал и готовил лично. Их забросили и внедрили еще до войны. А вот остальная часть — это уже их люди, завербованные уже на месте. Это те, кто тоже ненавидит комиссаров и их социалистический строй, и пойдет с нами до конца. Теперь я уверен и в тебе.

— Зато я уже в себе совсем не уверен… Есть закурить, Максим Карлович? Мне бы успокоиться немного…

— Максим Константинович, — поправил меня Вебер. — Идём, — коротко бросил он, поднимаясь и направляясь к выходу. — Курить на сеновале — плохая примета, — пошутил он, но мне было совсем не до шуток.

Мы вышли из сеновала. Солнце уже клонилось к закату, а деревня казалась тихой и безлюдной. Вебер достал из нагрудного кармана пачку «Казбека». Я взял папиросу и протянутую немцем зажигалку, после чего нервно прикурил. После пары глубоких затяжек я с облегчением выпустил в воздух струю дыма и произнёс:

— А хорошо живут товарищи из НКВД — пачка-то «Казбека» три целковых стоит! Это в десять раз против «Прибоя» или «Труда».